— А зачем тогда эти нужны?
— Ну, милый, четыре сотни таскать за здорово живешь, это, знаешь ли… Если бы какая надобность была. Старье беру в отпуск, в командировки, когда на велосипеде катаюсь. А те — при спокойной жизни. В редакцию, допустим, в журнал.
Такого Виталий еще не слышал, чтобы иметь повседневные и выходные часы.
Виталий вспомнил рассказанную кем-то к слову историю, тоже связанную с часами.
Довольно известному, но еще молодому по возрасту писателю жена подарила на день рождения часы. Потом случилась домашняя руготня, и писатель в порыве гнева в знак протеста выбросил подарок в окно.
Виталию этот жест понятен. Кто из мужской братии что-нибудь не бил, не ломал, не выбрасывал в окно в момент особого настроения…
А утром, когда душа поостыла, писатель спустился во двор и нашел эти часы.
Ну и что? Все правильно! Как понимает Виталий, каждый поступил бы так же; буря утихает, и нужная вещь прибивается, склеивается, а брошенная — поднимается.
Но часы были все-таки обречены. Есть вещи, приходящие к человеку уже под этим знаком; особая мета на них, тайный росчерк…
Так вот, как-то писатель гостил в Сибири у собрата по перу. Радушный хозяин не мог не показать свое сокровище, свое чудо — голубую чашу, воды которой столь же глубоки, сколь высоки своды небес. Шли они на катере, и нужно было по традиции бросить за борт монетку на счастье. А монетки-то как раз и не нашлось. И тогда писатель, не задумываясь, отстегнул браслет, и сверкающая никелем вещица — дорогая, и не потому, что электроника, а потому, что подарок любимой женщины, — загорелась последний раз в солнечном луче, соскользнула с руки и скрылась в студеных водах, и теперь уже навечно.
И никто вокруг не сказал ни слова. И Виталий, если бы он был рядом, тоже правильно бы оценил этот жест. Но вот что значит иметь часы выходные и повседневные — этого он понять не мог.
Лет пять назад он стал бы думать, искать причины столь немужских пристрастий. Если бы не нашел их, то придумал бы. Но жизнь меняется стремительно по всем направлениям. Другими стали и обувь и дома; другие вузы считаются престижными, и вовсе не какие-нибудь там строительные или авиационные… И чувства тоже, разумеется, изнашиваются.
Себя Виталий относил к консерваторам. В провинции особо не разгуляешься, не эмансипируешься. Да и биография тяжеловата: армия, завод со строгой пропускной системой. Кто этого не знает, тому не объяснишь. Но и это, разумеется, не все: с годами у Виталия все отчетливее обозначалась потребность разобраться в самом себе. Мало радости приносило сие занятие: такие открывались колодцы — заглядывать в них было не только боязно, но и неприятно. Как тут упрекнешь другого, когда в самом себе столько всего… В домашних делах запутался, а еще хочет над семейной повестью работать. И винить некого. Сам женился, никто не гнал. Попала под руку девчонка с часового завода, сборщица с конвейера. Поразила ее внешняя недоступность — нервное, страдающее, с оттенком легкого высокомерия лицо, привлекла ее модная одежда, джинсы, которые только начали свое победное шествие. Склонность к высокомерию поначалу воспринималась как неординарность, как чуть ли не причастность к избранным судьбой. Виталий стал чувствовать некую виноватость перед ней, необходимость взять на себя какие-то обязательства в отношении ее дальнейшей жизни. Она должна считать, что не промахнулась, что он тот самый. А время шло, и все вместе с ним шло своим чередом. В положенный срок издавалась книга, через положенный месяц в областной газете появлялась положительная рецензия; таким образом, завоевывалась еще одна положительная ступенька. Мысль насчет собственной избранности не пропадала, а несколько отодвигалась, приходилось ждать. А кто настроен на ожидание в наш стремительный век? Теперь каждый знает, что живет один раз, что он — личность, что обязательно надо сохранять себя. Даже если и нечего сохранять. И лучшие силы ума уходили на дела малостоящие — на увязывание всяких несоответствий между разумом и мелкими житейскими неустроенностями. И у нее и у него.
Виталий продолжал думать о своем, но ни на секунду не выпускал из виду того, что происходило в комнате. За окном стало светлее, погода менялась стремительно, как настроение неврастеника. Леонид рассказывал о рецензии, которую он недавно писал:
— Читаю начало — неплохо, дохожу до середины — хорошо, заканчиваю — совсем хорошо! После этого открываю книгу Анатолия Кима, а там — то же самое, но еще лучше.