Слепцов пододвинул мне табурет, обмахнул его жесткой от засохшей краски тряпкой.
— Вот хозяин, гостя не посадил. Садитесь, устанете стоять.
Тут я и подумал: вечер пройдет по обычной схеме. Начнется бесконечный разговор о смысле жизни, об искусстве, которое стремится материализовать сей мираж. Но неожиданно Слепцов перевел на другое.
— Вы верите в чудеса?
— Смотря в какие. В Василису Прекрасную не верю, Кащея Бессмертного допускаю, но сугубо символически.
— А внеземной разум признаете?
— Признаю. Даже видел, как что-то летает. Это что-то два года назад зависло над редакцией газеты. Все выбежали на улицу, и я вместе с ними. Сомнений, конечно, быть не могло — и не облако это, и не мираж, и не чей-нибудь силуэт. Редактор потом узнавал, в чем дело, и ему сказали, что по недосмотру сборщика улетела с конвейера какая-то деталь. Вот она, наверное, и была.
— А вы как себя чувствовали потом?
— Тревожно.
— Точно! Точно! А у вас есть такое ощущение, что все вокруг нас имеет разум? Допустим, мы смотрим на предмет, а он тоже смотрит на нас и думает. Вот этот гвоздь хотя бы.
— Знаете, Никита Иванович, все это страшно. Одинокому человеку невыносимо. Лучше бы и не знать.
— Но возможно? Вы допускаете, что возможно?
А что мы знаем? И чего только не допускаем… Сегодня разрушаются некоторые, казалось бы, незыблемые истины, превращаются в пыль. Я посмотрел на гвоздь, и мне показалось — он согласно качнулся.
— Главное, — сказал Слепцов, — вовсе не в том, что летает нечто неопознанное, дело в тесной взаимосвязи и согласованности миров: нашего внутреннего и космического. Говорю я, может быть, путано. Единство природы, вот что! Вы меня понимаете? Я тоже был свидетелем чего-то загадочного, потерпите немного, и расскажу весьма подробно и точно. Все считают, и вы, наверное, тоже, что я годен только на пейзажи. Дерево, лодка, река. Река, лодка, дерево. А никто не знает другого.
А Слепцов и не предполагает, что у него репутация баламута. Все как будто бы даже искренне переживают: такой основательный по дарованию, в самый раз возглавить бы ему областной союз художников, да много такого болтает, о чем в газетах не пишут.
Он поднялся по деревянной лестнице на антресоли и спустил оттуда большую картину. Он приставил ее к стене и включил яркий верхний свет. И буквально впился в меня взглядом. А я растерялся от неожиданности — ожидал чего угодно, только не этого. На зеленом холме на раскладном стуле сидел перед мольбертом сам Никита Иванович Слепцов. Доброе выражение русского лица, грустные глаза много повидавшего человека, глубокая складка на щеке. Но принял на этот раз Слепцов образ Пана — мифического существа, друга и покровителя природы. И палитру он держал в копытцах, и кисть — отведенной в сторону. Было все, что полагалось Пану: и рожки, и густая каштановая шерсть на козлиных ногах. На заднем плане, преломляясь, как в кривом зеркале, блочные многоэтажки уходили в небо, где а растворялись последние этажи. А у подножия — бараки с пивными киосками, те самые, которые были снесены в пятидесятых. И река, и пестрый люд на берегу, красивые удалые волгари — таких теперь уже нет, но мы таких еще застали. И толпа, ползущая на холм; руки, простертые к художнику; у кого мольба в глазах, у кого — ненависть. А он, как судия, и перед ним, судией, пока что еще чистый холст. Впрочем, чего же это я — словами живописную работу, так же, как и музыку, не передашь.
— Мои герои, — сказал Слепцов. — Моя стихия.
Был он задумчив, и картину он рассматривал так же внимательно, как и я.
— Ради них убежал из Москвы, точнее, выманило местное начальство. Золотые горы были обещаны. А мне, в общем-то, и Жигулевских хватает. Но приглашение вернуться было последней каплей. Плохо стало мне, тоска охватила страшная. Сплю и вижу, и сны эти вытягивали все силы. Нет жизни без родимых мест, и точка. А вообще-то что происходит? Если я настоящий художник, то все равно обязан работать. И хорошо работать. Но какая, однако, зависимость от среды. Ну я понимаю, в двадцать лет, когда формируешься. А сейчас-то чего?! Там тосковал, а здесь после Москвы оказалось еще хуже. Воздуха теперь не хватает. И натура, близкая мне, рядом, но чувствую себя, как в паутине.