Варсонофий стегнул лошадей.
— Вот батя у меня однажды таким же манером отстал. Ну, наделал переполоху, — продолжал рассказывать он. — Кони примчались аж седые, в мыле. В санях банчки со спиртом гремят. Батя на ту сторону за товаром ездил.
Мать сразу в голос: убили!
Человек пятеро казаков коней заседлали, побегли дорогой — смотреть. Только в первую балку спустились, верстах в пяти от станции, — и такая перед ними картина: сидят в затишке под мосточком двое. Назвались рабочими с прииска. Сидят и к банчку по очереди прикладываются. Снегом закусывают.
«Вы чего, спрашивают, расселись?»
«Да вот, говорят, послал бог банчок спирту. Пробуем. Если закуска имеется, милости просим к нам в компанию».
«А, вас-то нам и надо, голубчиков! Сказывайте, куда девали тело убитого!»
«Да что вы, ребята, ошалели?»
«Молчать!»
Всыпали им малость сгоряча. Пригнали в станичное правление.
Отпираются.
«Банчок, говорят, верно, на дороге нашли. А человека — не видели. Хоть крест целовать».
Мытарили их, мытарили, — стоят на своем. Бить больше постеснялись. Заперли в холодную.
Как все разошлись, тут батя мой и нагрянул. Да прямо заявился в станичное правление. Он, как кони от него ушли, тропой ближней через пасеку подался. Заодно в омшаник заглянул. Кони, кроме дома, куда пойдут? Беспокойства на этот счет у него не было. А тут пакет ждали из округа.
Приходит он, значит, в правление. Никого. Только слышит за стеною гомон. Это те двое в холодной между собой переговариваются. Никак понять не могут, за что их посадили. Да и мороз, видно, донимать начал. Холодная при станичном правлении зимой не отапливалась. Соответствовала, значит, названию.
Батя отпер дверь, спрашивает:
«За какую-такую провинность, господа мазурики?»
«А ты, говорят, кто будешь?»
«Я, — отвечает он, — станичный атаман. И прошу не тыкать».
«Виноваты, говорят. Только войдите и вы, пожалуйста, в наше положение. Это же чистое самоуправство. Без всякой вины».
Обсказывают ему, как и что.
«Понятия, говорят, не имеем, кто и кого тут убил. Слыхом не слыхали. Совсем зря пристегнули нас к этому делу. А может, и убитого нет?»
«Как нет?! — батя аж вскипел. — Вы что на казаков поклеп возводите? Есть убитый, раз вас в холодную посадили. Признавайтесь, сукины сыны!»
Дело под вечер. Мать уж и слезы все повыплакала.
«Беги, просит, в правление, может, след какой объявился».
Открываю я дверь. Да так и прирос к полу, ей-богу! — Варсонофий коротко хохотнул. — Батя следствие наводит о самом себе. Ну, умора!.. Крестит нагайкой парня по плечам. Ногами топает. Кричит:
«Признавайся, кого убил? Засеку-у!»
Как все дело объяснилось, парни те с обидой к нему. Помню, у одного губа прыгала, совладать с собою не мог.
«За что били, господин атаман?»
А батя — человек карахтерный. Глазом не моргнул.
«Это вам впредь наука. Не шляйтесь, где не положено. Кроме того, с вас причитается за банчок спирта».
Они, конечно, артачиться. И пить не пили, только пригубили. И денег у них нет...
Но батя своим разве поступится?
«У меня, говорит, на берегу плавник лежит. С прошлого лета. Недели за две порежете на дрова — и с богом».
— Ну и что, порезали? — спросил Кауров. — Видать, колоритная фигура ваш старик.
— А куда же им деться? Две недели мантулили за одни харчи, — с усмешкой ответил Тебеньков, приподнялся и стал всматриваться в дорогу. — Если в Хоперский заезжать, тут как раз сверток.
— Гони прямо. Пошлем нарочного из Корсакова, — решил Кауров, зябко поеживаясь.
Его и в самом деле начал пробирать холод.
Над высоким берегом поднималась светло-серая полоса рассветного неба.
Как и предсказывал Варсонофий, они вкатили во двор корсаковского атамана как раз в то время, когда хозяева садились за стол. Кроме своих, в доме был гость — высокий однорукий казак, оказавшийся жителем поселка Хоперского. Пока хозяин о чем-то шептался с женой, однорукий недоверчивым взглядом рассматривал Каурова.
Сотник, покосившись на его пустой, подвязанный рукав, спросил:
— Фронтовое, а?
Он старался придать своему голосу оттенок сочувствия. Но казак, недавно потерявший руку, остро реагировал на любое упоминание о своем увечье.
— А не все ли равно? Был человек, а теперь — обрубок, — злым голосом ответил он.
Варсонофий с хозяйским сынишкой вышли, чтобы задать корму лошадям.- Когда он вернулся, Кауров, удобно расположившись за столом, громко и без запинки говорил: