Его размышления прервал стук каблучков и шелест платья в соседней комнате. За дверью мелькнула фигурка Кати в цветном кимоно. Кауров оправил кое-как одеяло, кашлянул.
— Как почивалось? — спросила Катя, появляясь в дверном проеме, как в раме.
Сотник сладко потянулся; пружины под ним заскрипели.
— Ох, какие грешные сны снились. Чертовски приятные сны.
— А что именно? — с любопытствующей улыбочкой спросила она.
— Голые бабы в бане, — бухнул он и захохотал.
Катя состроила брезгливую гримаску.
— Фи!
Кауров потянулся к столику за папиросами.
— Вы меня, конечно, извините, за такой непрезентабельный вид?
— Может, вам бритву принести?
— Благодарю. Непременно.
Катя протопала каблучками, вернулась с бритвенным прибором.
— Побреетесь, приходите чай пить.
Кауров вспомнил про разодранные брюки, ругнулся про себя.
— А что ваш американец... встал?
— Стучит с утра на машинке.
Катя теребила заколку на груди.
— Буду очень обязан, если вы попросите его заглянуть на минутку ко мне.
Джекобс вошел с веселым возгласом:
— Хелло, мистер Кауров! Чем могу быть полезен?
Сотник без обиняков изложил ему суть дела, не указав, однако, причину, побудившую его лезть через забор. Джекобс окинул его внимательным взглядом.
— Роста мы приблизительно одинакового. О'кей!
В американских бриджах с яркими цветными подтяжками, в одних носках Кауров топтался перед зеркалом, водил сверху вниз по лицу бритвой, пробовал пальцем чистоту бритья.
Джекобс сидел, глубоко погрузившись в кресло, и молча наблюдал за тем, как сотник выбривал щеку, подпирая ее изнутри языком.
Когда Кауров натянул сапоги и стал застегивать китель, Джекобс спросил:
— Удачно встретили Новый год, мистер Кауров?
— Так себе. Могло быть лучше.
Кауров снова с беспокойством подумал о раненом соучастнике. Жив он или нет?
— Вчера был пожар, вы знаете? Говорят, охрана убила двух человек, — продолжал Джекобс равнодушным тоном постороннего человека.
— Вы уверены в этом?
— Абсолютно.
Перехватив быстрый взгляд сотника, Джекобс усмехнулся. Еще раз оценивающе посмотрев на Каурова, он приглашающим жестом указал на дверь.
— А теперь завтракать, мистер Кауров.
За столом сидели втроем: Катя, Джекобс и Кауров. Юлия Борисовна опять жаловалась на печень и лежала в постели. Пили чай с вареньем и английскими сухими галетами.
Катя подливала ароматный напиток в фарфоровые чашечки. Она без умолку тараторила и отдавала явное предпочтение американцу.
Кауров злился. «Черт бы побрал эти буржуйские привычки: лакать по утрам подогретую водичку! Подали бы хороший кусок отваренного мяса да бутылку коньяка», — думал он. Аппетит от этого разыгрывался еще больше. Он с жадностью голодного зверя набросился на галеты, хрустел, размалывал их зубами.
К вечеру Кауров все-таки напился. Засунув руки в карманы бриджей, глупо ухмыляясь, он бродил по комнатам. Вздумал поговорить с американцем и без стука вломился к нему.
Катя Парицкая сидела на коленях у Джекобса и быстро, будто курица, клюющая зерна чумизы, целовала его.
— Виноват! — сказал Кауров, но не ушел, а с упорством пьяного двинулся вперед через комнату и плюхнулся на заскрипевший под ним диван.
Катя досадливо дернула плечиками, оправила платье.
— Приходите потом, Чарльз: сыграем в четыре руки. Я одна плохо разбираю ноты.
Джекобс подождал, пока она вышла, и, как ни в чем не бывало, без тени раздражения сказал:
— Есть занятная идея. Вы можете достать два-три немецких офицерских костюма?
— М-могу! — Кауров громко икнул. — Дайте чего-нибудь глотку промочить.
Журналист достал неполную флягу. Выпили по стаканчику.
— Как поживает мистер Мавлютин? — спросил Джекобс.
— Живет, — Кауров неопределенно махнул рукой. — Сидит в тени, паутину плетет, дураков ищет... Он, брат, тонкая шельма, Мавлютин. Он да Хасимото... Между прочим, не люблю японцев. Я в 1905 году ехал воевать с ними, да не поспел. Пришлось товарищей р-рабочих усмир-рять.
Выпитое вино все больше разбирало его. Кауров пьяно разоткровенничался.
— Я преданно служил царю. Служил Керенскому. Буду служить... хоть черту! Платили бы чистоганом... Мои убеждения? Я должен жить хорошо, это первое. На остальных — плевать! Второе. Когда-нибудь пущу себе пулю в лоб. Либо меня срежет из-за куста красный большевик. «Что наша жизнь — игра!» — фальшиво и громко затянул он, покачнулся, не удержался, потянул на себя скатерть. Фляга со стуком упала на пол, пробка от удара вылетела, и вино разлилось на ковер. — Эх, жаль! — сказал Кауров. — Вина пролитого жаль. — Приблизив к Джекобсу свои одичалые от пьянства, сумасшедшие глаза, он неожиданно предложил: — Хочешь, я тебя сейчас ножом пырну? Кишки по комнате разметаю, а?