Он оценивал самые разные вещи, начиная от золотых украшений, заканчивая курицей или мелкой рогатой худобой. А взамен выплачивал дарики или сикли. Иногда это могла быть мука, или ячмень, или пшеница. По-разному.
На вопросы Зари откуда она доставала продукты и деньги девушка отвечала просто — великодушные горожане давали за чудесные песни. Опекунша на такой ответ только неверующе щурила глаза, недовольно ворчала под нос о том, что быть такого не может, но в основном, молчала. Наверное, все прекрасно понимала — не единожды видела, как Лейла исчезала в ночи неизвестно куда и зачем. А красавица же продолжала заниматься своим нехитрым ремеслом.
Последняя вылазка в дом Дишара не имела под собой каких-либо материальных помыслов с целью позже оценить у перекупщика, но имела сугубо личные мотивы. Персиянка хотела вернуть то единственное, что досталось ей от матери и что она носила не снимая с самого своего рождения — маленький серебряный кулон у форме капли, символизирующий чистоту души, тела и помыслов, как ей когда-то рассказывала названная мать.
И то единственное, что однажды потеряла во время фестиваля на главной площади столицы в честь гаханбара* Маидйой-зарэмайа*.
Был ли в том умысел Аримана* или мудрые решения самого Ормузда* — девушка не знала.
Но по какому-то совершенно удивительному стечению обстоятельств кулон сам нашел Лейлу, мирно покоясь на шее у дочери главного купца столицы во время праздничной ходы Маидйой-шема* — гаханбара*, символизирующего создание воды.
— Так вот как выглядит та, которая посмела воровать у меня. Где твой муж? — сощурил мужчина свои глаза.
Вместо нее, как и полагалось в данной ситуации, ответила Зари, низко поклонившись:
— Она пока незамужняя девушка, ясновельможный господин. Мы ищем ей достойного мужа.
Со стороны стола послышалось презрительное хмыканье:
— Как непристойно. Сколько ей лет?
— Скоро исполниться восемнадцать, уважаемый господин Дишар, — ответил уже Саид, на чей ответ купец только еще презрительнее скривил губы.
— Какой позор — не выдать, пусть и не родную дочь, замуж до шестнадцати лет! Это бесчестье для всей вашей семьи, но еще большее бесчестье будет, когда я найду вещь, принадлежащую мне.
Ох, как хотелось Лейле подпрыгнуть в этому хитрому кайману* и вцепиться ногтями в его наглое свиное рыло! Выцарапать ему глаза, шипя о том, что только он здесь самый постыдный лгун, а кулон никогда не принадлежал и не будет принадлежать ему.
Но она понимала: сейчас и здесь у нее не было никакой власти. Никто бы не смог защитить ее в данный момент, а навлечь беду на приютившую ее семью — ничего не стоило.
Боль, зародившаяся от знания всей истинной правды, вдруг поднялась от самых пяток, заскользила по костям и суставам, ворвалась в желудок, подперла легкие и вспыхнула неистовым огнем в глазах.
Дишар, смотревший в этот момент на Лейлу со всем омерзением, враз уловил невидимые перемены и на миг прекратил гадко улыбаться, дернувшись назад на стуле от хищного тигриного взгляда.
Человек, смотревший сейчас на купца, не был маленьким запуганным ягненком. Не был невинной и отчаявшийся девушкой. Не был даже женского рода, если мы говорим о материях свыше.
Это был человек, ясность ума и сила души которого в будущем грозили сделать его самого могущественным в прямом смысле этого слова, пообещать своим врагам самой мучительной смерти и возвести свою душу к Ахурамазде, тем самым, достигнув самого высшего блага — бессмертия.
Глаза этого человека светились сейчас истинно праведным огнем Митры, прямотой Армати* и благим помыслом Воху Мана*.
Я уверен, мужчина или женщина, встретившие на своем пути такого человека и взглянув ему глаза испугаются. Они поймут, насколько они слабы и немощны перед великим и неизведанным, перед умным и хитрым, перед добром и злом одновременно. Перед любовью и ненавистью.
Лейла же пообещала себе, что спрячет боль так далеко и так надолго, как только сможет, а когда придет время — она отнимет у Дишара все то, чем он так дорожит. Превратит его жизнь в пыль под ногами кур и овец. В ничего не значащий звук.
Иначе она будет не она.
— Выведите этих двоих, — кивнул купец на женщину и мужчину семьи Калша, которые даже не успели ничего возразить, как под руки их тут же схватила стража, уводя прочь. — Я хочу поговорить только с воровкой.