Одинокая слеза, удивительно похожая на слезу из кулона, заставила Зари замолчать. Только сейчас она поняла, что собственноручно вырвала сердце своей названной дочери.
Ужасающие мысли бились в ее голове беспокойной птицей: как она могла такое сказать? Кто она после этого?
Ее девочка. Ее дочь. Ее Лейла.
Что она думала в этот момент, когда несколько горьких капель оглаживали ее прекрасное лицо?
Такая взрослая, уже самостоятельная, она смотрела на Зари так растеряно. В черных глазах отражался страх ребенка, который потерял родителей только что, а не когда-то, в раннем детстве.
И женщина клятвенно пообещала себе, что обязательно постарается склеить разбитое сердце девочки, а пока нужно было ее спасти от самой себя и своей глупой наивности.
Невесомое «прости» и женщина одним рывком сорвала кулон с шеи девушки, разворачиваясь и со всей силы забрасывая его как можно дальше, в сторону играющихся собак, которые тут же подхватили вещицу, играясь и стараясь разорвать ее.
Юная персиянка хотела было кинуться отобрать кулон, но женщина тут же перехватила ее за предплечье, не позволяя сдвинуться с места, и громким криком спугнула собак, заставив их убежать прочь со своей добычей.
— Зачем? — только и вымолвила она непослушными губами.
Ответить Зари не дал грубый голос со стороны входа в дом.
— Долго еще? Господин купец не будет столько ждать, — прогремел голос, заставив Лейлу дернуться и повернуться к мужчину.
По внешнему виду — меховой шапке, сарапису*, а также высокой кожаной обуви, защищающей ногу от разного рода повреждений — это был страж из цитадели Толл-е-Тахт. Он являл собой настолько массивное изваяние, что казалось, своим телом закрывал сам дом.
Лейла сглотнула, тут же ставшую вязкой, слюну и теперь поняла, о чем говорила ее опекунша.
— Да-да, конечно! — женщина растеряно попыталась улыбнуться, а потом чуть сильнее сжала плечо воспитанницы, обращаясь уже к ней чуть приглушенным голосом. — Пойдем.
В скромной опочивальне семьи Калша за большим семейным столом сидело двое: Саид — муж Зари и сам купец Дишар, восседающий на высоком деревянном стуле в самом центре стола. Там — где, по праву, должен сидеть глава семьи — сам Саид.
Мужчина в светло голубой тунике, расшитой разноцветными геометрическим узорами, и в красных анаксаридах* с особой брезгливостью осматривал скудный, по его мнению, обед: постные лепешки из рисовой муки и несколько яблук. Впрочем, то, что лежало сейчас на столе, для Калша было вполне обычным обедом. Иногда на их столе появлялось и мясо, самые разные овощи и фрукты. Но случалось такое крайне редко.
Глава этой семьи работал помощником курташа* по обработке древесины уже более девяти лет и, к сожалению, даже спустя столько лет не смог добиться повышения до этого же полноценного курташа. Вернее, однажды почти смог, но в последний момент господин Дарэба — главный курташ в их мастерской, почему-то передумал.
Сама же Зари — дочь бедного плотника, не смотря на свое достаточно красивое лицо и прыткий ум, а еще удивительный талант к вышиванию, занималась домом и небольшим участком земли, оставленным ее родителями как приданное. Воспитывала двух взбалмошных сыновей — Эрвэхшу и Бами и понемногу собирала приданное для Лейлы, за что последней было неимоверно стыдно, ведь опекунша с мужем и так сделали для нее очень многое, если не все. Достаточно было уже того, что они приняли ее в свой дом и заботились о ней как о собственной дочери.
А самое интересное — Саид полностью поддерживал супругу и не раз говорил:
— Не беспокойся. Я приложу все силы, чтобы найти тебе самого лучшего в мире мужа, Лейла. А если тебе он будет не по душе — скажи мне. Обещаю, я не буду зол. Ты для моей жены уже дочь, а значит и для меня тоже, вопреки всему, что о нас говорят.
И уже оттого, что он — почти чужой ей человек называл ее дочерью, Лейле хотелось расплакаться от счастья и грусти одновременно за то, что она так обременяет их жизнь собой и своим существованием.
Поэтому юная персиянка всеми силами старалась помочь своей названной семье. Днем — пела на рыночной площади, собирая иногда очень щедрые, иногда не очень, дары от горожан и туристов и старалась не попадаться на глаза старому одноглазому охраннику Фирузу. Обычно, кидали немного, но за эти сикли* (дарики* кидали крайне и крайне редко) можно было купить немного кое-какие продукты, а если уж улов был достаточно велик, то и немного ткани мальчишкам на туники или анаксариды.
А ночью — иногда воровала у богатых господ. Старалась красть разные мелкие безделушки вроде кусочки шелка от покрывала или позолоченную кисточку от пояса. Все эти вещи она сразу же несла в лавку господина Бихтияра, который слыл еще тем перекупщиком. Поговаривали, что Бахтияр перепродавал вещи самому царю, но было ли это правдой или выдумкой местных сплетников — никто так и не знал наверняка.