Спустя 25 минут (!) заряд ослабел, видимость улучшилась. Береговые зенитки и корабельные орудия, давно изготовленные к стрельбе, немедленно открыли огонь. Теперь-то звезды на крыльях самолета были видны хорошо! Что Елькин? Он трижды на бреющем прошел над фьордом, засняв стоянки всех крупных кораблей, и только после этого ушел из видимости. Когда фотографии будут отпечатаны, на них будет видна каждая пушка, стрелявшая по «спитфайру» только что не в упор… На аэродроме прикрытия стояли истребители, но ни один гитлеровский летчик не рискнул подняться в воздух в такую погоду. Елькин приземлился, пробыв в воздухе шесть часов и совершив практически невозможное.
«Когда Елькин представил фотографии, — говорится в отчете, который удалось разыскать в архиве, — англичане были до крайности удивлены и откровенно признавались, что в такую погоду у них ее найдется охотников на столь сложный полет. Англичане ниже пяти тысяч метров на разведку не летают».
Радиошифровка о местонахождении «Тирпица» ушла в штаб контр-адмирала Барри, а фотоснимки Альтен-фьорда срочным порядком вылетели в Лондон на гидросамолете «Каталина»…
Мне посчастливилось встречаться с бывшим летчиком 118-го разведывательного авиаполка ВВС Северного флота Героем Советского Союза полковником в отставке Петром Ивановичем Селезневым. Привожу его рассказ:
«Все правильно, среди англичан не было охотников летать на «спитфайрах» на меньшей высоте, чем пять тысяч метров. Объясняется это очень просто. На высотах свыше пяти километров «спитфайр»-разведчик уходил от любого фашистского истребителя, такая у него была аэродинамика. А на меньших высотах «мессершмитты» его догоняли. Вот и отгадка, почему 12 сентября 1943 года Елькин выполнил задание, а англичане нет. Летали мы с ними в одном небе, да только по-разному…
Леонид Ильич Елькин был бесстрашный и в высшей степени талантливый летчик. Летал он на 7 или 8 типах самолетов-разведчиков, от МБР-2 до «киттихауков», каждый новый самолет осваивал быстрее всех в полку. Воевать он начинал как летчик-истребитель еще в финскую кампанию. В Великую Отечественную воевал с первых дней и имел награды за сбитые самолеты противника. В разведку переходил с великой неохотой, подчиняясь приказу. Потом, я думаю, он и сам понял, что характер его как нельзя лучше подходил именно для воздушной разведки: выдержка, самостоятельность, мгновенная реакция. Мы, разведка, летали так, как, пожалуй, никто больше и не летал в те времена на Севере. На бреющем огибая, как сейчас принято говорить, рельеф местности, на брюхе по ущельям пролезали… Простая вещь: чихнуть понадобилось. На высоте километр-два можно чихать на здоровье сколько угодно! А на ста метрах на секунду потерял ориентировку, пока жмуришься да головой трясешь, вот и покойник.
Теперь скажу о том, что знали немногие: летал-то Леонид, ничего не видя левым глазом. 27 июля 1942 года он был ранен осколком снаряда в голову. Произошло это на Новой Земле, в губе Болушья. Елькин обследовал тогда побережье острова.
Его гидросамолет был расстрелян на стоянке всплывшей гитлеровской субмариной. Леонид выжил, но в госпитале ему запретили и думать об авиации. За баранку автомобиля с одним глазом не пускают, про самолет и говорить нечего.
О своих мытарствах с медиками и хождениях по инстанциям Елькин никому не рассказывал, поэтому я даже не знаю, кто поверил в него и кем дано было разрешение о допуске к полетам. Видели мы только внешний ход дела: вернется Леонид с очередного приема мрачный, молчит — не подходи, а потом сидит в уголке и на тумбочке очередное «прошение» пишет. Когда выпустили его в первый самостоятельный полет, все сбежались смотреть, словно цирк какой. Летал он осторожно, «блинчиком», словно ходить заново учился, ни одной «бочки» не крутанул, ни одной «горки» не сделал, а уж высший пилотаж он просто обожал. Если видишь, что кто-то жаворонком в небе кувыркается, это можно не проверять — Елькин… Ну, выбрался он из кабины самолета, поглядел на нас и улыбнулся, а мы уж и забыли, что он когда-то улыбался. Поверите, от этой его улыбки мы, товарищи его, чуть не расплакались. Любили его, и в полку за Леонида переживали страшно, только он ничьих сочувствий после ранения не принимал. Характер был кремень!