Не прошло и десяти минут, как Батов вернулся на то же место, где взял коня. Майор Крюков встретил его самой расписной бранью, схватил за рукав и, удерживая, допытывал, куда и зачем ездил на его коне лейтенант. Односложные ответы его не удовлетворяли. Крюков не верил ни единому слову насчет какого-то извлекателя.
— Кто ты наконец, — завизжал Крюков, — шпион или дезертир?!
Батов очень торопился и не выдержал. На какое-то мгновение он потерял равновесие духа. В глазах замелькали те самые беспощадные бесики, что управляют человеком без участия разума. И взмахнул рукой как будто для того, чтобы освободить ее от Крюкова, но обнаружил, что тот почему-то уже валяется на земле.
— Из-звините, товарищ майор, — сквозь зубы выговорил Батов. — Идемте к пулемету. Там я вам все объясню. У меня нет времени.
Но у Крюкова никакой охоты идти не было. И Батов бросился к взводу.
…За время отсутствия командира Боже Мой с третьего раза накрыл гранатой фашистского пулеметчика за придорожной канавой.
Достать извлекателем оборванную гильзу из патронника — минутное дело. Батов зарядил пулемет, прихватил коробку с лентой и, прячась за щит, на четвереньках начал толкать пулемет впереди себя. Через несколько метров он остановился, дал очередь под пушку и снова вперед.
— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — кричал Боже Мой. — Куда ты?
— Что вы делаете?! — возмущался Оспин.
Но Батов не оглядывался. Он уже перебрался за канаву и находился на ровной, как стол, дороге. Вдруг ощутил, что сзади кто-то задел за ногу. Оглянулся. Это Боже Мой, разгадав замысел командира, сорвал с соседнего пулемета щит, повернул его верхней стороной вниз и, двигая впереди себя по дороге, пополз за взводным.
— Давай коробку-то сюда, товарищ лейтенант, — потребовал он, когда поравнялся. — Ложись ниже: чиркнет ведь по спине-то!..
Теперь они вдвоем ползли прямо на пушку. С тыла не только солдаты взвода, но и соседи помогли огнем, оберегали их с флангов. Батов хлестнул очередью, а Боже Мой, лежа на боку, метнул гранату. Фашист замолчал, и они поспешили под пушку. Тут же послышалось дружное «ура». Немцы пустились наутек.
— Дураки мы, товарищ лейтенант, — объявил Боже Мой, поднимаясь в рост.
— Это почему же?
— А пошто на рожон лезли! Они все вон и так бегут.
Он не придал значения тому, что именно их поступок намного ускорил развязку.
Эсэсовцы метнулись за поворот дороги: там у них, оказывается, стояли грузовики с работающими моторами. Шоферы сидели на своих местах и только ждали сигнала к движению.
Солдаты взвода Батова, прочесывая лес, шли слева от дороги.
Крысанов заметил, как из-за старой сосны показались поднятые вверх руки, потом — голова в пилотке.
— Ну, вылезай весь! — крикнул Крысанов. — Какого черта загнулся там, за сосной-то!
Немец покорно вышел из-за дерева, держа вверх трясущиеся руки. Это был не эсэсовец, а самый настоящий «тотальный» старик, не успевший убежать к машине. Во время прочесывания выяснилось, что и эсэсовцам не всем удалось удрать. Фашисты прятались за соснами, а некоторые даже пытались прикинуться убитыми.
К Батову уже привели четырех пленных, Боже Мой вел пятого. За исключением одного, это были здоровяки с наглыми и в то же время какими-то виноватыми или испуганными глазами. Батов приказал Чуплакову отвести их в штаб полка.
— Слушаюсь! — бойко ответил Боже Мой. Он осмотрел пленных, махнул рукой на восток, скомандовал: — Ну, ком, пошли, звери-курицы!
По лесу в разных местах еще слышалась стрельба, а на бугорке у первого поворота дороги, где зеленела небольшая полянка, солдаты молча копали большую братскую могилу.
Батов закурил и пошел туда, где собирались все.
Полк оставался полноценной единицей. Батальоны, роты и взводы — все было на своих местах, но едва ли насчитается теперь хоть третья часть личного состава, положенного по штату.
— Батов! — увидев взводного, позвал командир батальона. — Принимай роту.
— Как так? — удивился Батов.
— Святая наивность! — вмиг ощетинился Котов.
Встав на свободное место около могилы, Батов не нуждался больше ни в каких объяснениях.
На краю могилы рядом с Дьячковым и Сорокиным, будто задремав на минутку, лежал старший лейтенант Седых. Лицо чистое, строгое, чуть подернутое бледностью. Вася Валиахметов хлопотал около него: поправлял гимнастерку, разглаживал погоны ладонью, укладывал светлые волосы, словно собирал его на последний парад, и все это имело какое-то очень важное значение. Потом он повернулся к Дьячкову и с ним начал проделывать то же самое.