Основное занятие родиев — профессиональное нищенство, попрошайничество. Правительство прилагает немало усилий, чтобы приобщить их к трудовой жизни, тем более что многие из них отличные ремесленники, однако предубеждение против них мешает этому. Если они и работают, то, как правило, на самой грязной работе: ассенизаторы, уборщики мусора и т. д.
Положение родиев меняется очень медленно, несмотря на то что прогрессивные силы цейлонского общества ведут постоянную борьбу за равноправие и полное уничтожение кастовых различий.
Мы побывали в одной из резерваций недалеко от Канди. Деревня, которая состояла приблизительно из десяти небольших хижин, сплетенных из листьев кокосовой пальмы, обнесена забором, чтобы кто-нибудь не спутал и не принял ее за обычную деревню. Внутри хижин нет почти никакой мебели, бедно. Да это и не удивительно.
Удивительным было то, как приняли нас родии. Мы ожидали встретить озлобленных людей, а увидели радушных хозяев, которые охотно показывали нам свои жилища и делились своими горестями и заботами. Перед нами были обычные крестьяне-бедняки. Мы искренне посочувствовали этим простым и добрым людям, которых так незаслуженно обидела судьба.
В конце июля — начале августа цейлонцы едут в Катарагаму, небольшое затерявшееся среди джунглей селение в юго-восточной части страны. Со временем забываются многие обычаи, некогда соблюдавшиеся очень строго, но отнюдь не все. Как и сотни лет назад, из разных районов Цейлона и других стран в это селение стекаются тысячи и тысячи паломников, индуистов, буддистов и мусульман, чтобы принять участие в религиозном торжестве, посвященном грозному и жестокому богу Катарагаме, именем которого оно и названо.
Разница лишь в том, что если раньше паломники добирались до Катарагамы пешком, что уже само по себе составляло часть обета, то теперь они, как правило, от ближайшей железнодорожной станции Матара доставляются юркими автобусиками «Фольксваген» или огромными дизельными «Лейландами» и «Мерседесами».
Те, кто побогаче, приезжают на собственных или наемных легковых автомобилях, кто победнее — на велосипедах или скрипучих повозках. И лишь самые фанатичные бредут к месту поклонения пешком, укрываясь от палящего солнца листьями талипотовой пальмы.
Путь к Катарагаме пересекает неширокая река Меник-ганга, почитаемая как священная. Перебраться через нее можно либо по висячему мостику, либо вброд. Для участвующих в религиозных процессиях ритуальное омовение в водах реки является обязательным. Мы предпочли висячий мостик и вскоре подошли к храму Катарагамы.
Интересно, что последователи индуизма не осмеливаются даже рисовать этого бога. По сложным и запутанным канонам индуистской религии его можно представлять только в облике других богов, чаще всего Сканда. Тайна же изображения самого Катарагамы, которое видит только верховный жрец храма, охраняется весьма строго. Уже в воротах ограды храма нас очень вежливо, но вместе с тем решительно предупредили, чтобы мы не пытались фотографировать храм, чтобы сняли обувь и головные уборы.
То, что мы увидели за оградой, трудно передать словами. Пространство перед храмом заполнено молящимися. Распростершись ниц, они часами лежат под палящими лучами солнца на нагретой до пятидесяти градусов земле в надежде заслужить милость бога. Некоторые, зажав в руках кокосовый орех, медленно перекатываются по раскаленному песку.
У входа в храм, перед горящими жертвенными светильниками, в которых сжигается издающая резкий запах камфара, стоят блюда с дарами богу — цветами и фруктами. Здесь же под громкие возгласы толпы раскалываются кокосовые орехи — тоже дар Катарагаме.
Однако грозный бог требует больших жертв… К храму под аккомпанемент флейт, морских раковин и барабанов приближается процессия, в центре которой, окруженный танцорами, медленно идет обнаженный по пояс человек. На плечах танцоров лежит массивная деревянная дугообразная рама, разукрашенная цветами, цветными лентами и павлиньими перьями. Бритая голова человека посыпана «священным пеплом» сандалового дерева, щеки и язык пронзены копьеобразными иглами. В руки, плечи и грудь впились гвозди с каплевидными шляпками, а кожа спины проткнута крючьями, от которых протянута веревка к влекомой мучеником колеснице. Как рассказывают очевидцы, несколько лет назад один из верующих отважился на большее — он часами молился, вися на воткнутых под ребра крючьях.
В другой процессии мы увидели мальчика не старше шести-семи лет. В язык, щеки, нос, руки и спину маленького страдальца были воткнуты острые иглы. На его истерзанном тельце почти не оставалось живого места. Рядом, поддерживая малыша, стоял отец.
— Почему вы выбрали такого маленького ребенка для участия в процессии? — спросили мы его.
— Чем больше наша жертва, тем большую благосклонность проявит бог к моему сыну и всей нашей семье, — последовал ответ.
Какими же поистине нечеловеческими муками вымаливается милость Катарагамы или замаливаются грехи! Если бы мы своими собственными глазами не видели эти самоистязания, мы никогда бы не поверили, что такое может происходить в XX веке.
Там же, в Катарагаме, поздно ночью мы присутствовали еще при одном жестоком обряде — «хождение по огню», точнее, по горящим углям.
В темно-синее небо, усыпанное непривычно крупными звездами, взвиваются причудливые оранжевые языки пламени, выхватывая из темноты тропической ночи склонившиеся над лужайкой кроны кокосовых пальм. Оглушительный грохот барабанов, пронзительные звуки деревянных флейт, заунывный стон морских раковин, глухой шум толпы, извивающиеся полуобнаженные тела, двигающиеся в танце вокруг огромного костра из стволов кокосовой пальмы, — все это производит мрачное впечатление. Огонь, облизывая дерево, постепенно превращает его в рубиновые, подернутые матовой пленкой угли, от которых веет невыносимым жаром. И без того стремительный темп музыки убыстряется до предела. Иногда музыканты сами не выдерживают этого темпа, и тогда инструменты издают какие-то невообразимые звуки.
Танцы перед костром, если только можно назвать этим словом конвульсивные движения находящихся в экстазе людей, продолжаются несколько часов подряд. Вспышка электрического фонаря осветила лицо и фигуру одного из танцоров — остановившийся взгляд, покрытые пеной губы… Я с трудом узнал человека, с которым разговаривал некоторое время назад. Превращение было поразительным: подъехавший на автомашине одной из последних марок мужчина средних лет в отлично сшитом европейском костюме представился мне на хорошем английском языке служащим одной из местных фирм. Теперь в луче фонаря содрогалась в эпилептическом танце фигура в набедренной повязке с копьем в руке.
Угли догорающего костра разровняли, и вот уже образовалась огненная дорожка длиной до двенадцати и шириной до двух метров. Один из танцоров, тот, что постарше, собирает дрожащих от возбуждения участников процессии и ведет их за собой к началу огненной тропы.
Раздается долгий, вибрирующий звук морской раковины. Толпа затихает, когда возглавляющий группу делает первые шаги. Босые ноги погружаются по щиколотку в тлеющие угли, а человек продолжает идти размеренным шагом. Тело его в напряжении, как если бы он шел над пропастью по неровной и скользкой тропе. На дорожку вступают новые участники, и затихшая на мгновение толпа зрителей снова разражается криками.
Одни идут молча, другие выкрикивают что-то, потрясая копьем или трезубцем. Пройдя до конца дорожки, они снова возвращаются к ее началу.
Наконец несколько человек выплескивают воду на горячие угли — хождение по огню закончено.
Я внимательно наблюдал за его участниками еще до начала церемонии. Все они были на виду, танцуя несколько часов подряд у костра, и я не заметил, чтобы кто-нибудь из них пользовался какой-либо мазью или жидкостью для предохранения ног от ожогов.
С тяжелым чувством покидали мы Катарагаму. Казалось невероятным, что в наше время еще существуют такие места, где религия заставляет людей идти добровольно на страшные физические мучения.