До Киева рукой подать. Последний стан разбили с первой звездой у Ирпени. Она слабо заискрилась в темнеющем зоревом закате, разгоралась, предвещая погожий день на завтра, а князю — славную встречу. Быть тому… А с византийского юга наползал крадучись темный полог. В походе отец поучал Святослава: в такие поры усиль ночные дозоры, не к добру южная темень. Своим же опытом пренебрег, доверился тишине, так его и убили печенеги на днепровских порогах три года спустя. Натравил их Константин Болгаробойца, сообщив печенегам маршрут и время отъезда князя Олега. Спасшийся чудом Палица Сужной сказывал: звезда светилась высоко, а темная туча ползла с юга…
Задымились костры на кизяках, схватывались пламенем от жгута сухой травы, запахло варевом, жареной дичью, сайгачиной, стан вечерял перед сном. Дозоры разъехались по степи дальше, похватав наскоро похлебки, и Святослав расслабился, разминая руками больные ноги. Всегда от наползающей темени с юга их крутило нещадно в память о ледяных бродах. Самое время кликнуть воевод, омочить бороды в византийских винах, захваченных у хазар. Хороша древняя мальвазия, питье богов, пристрастился к ней Святослав, баловал себя приятным напитком. В предвкушении Святослав почмокал губами. Можно и распустить тугой пояс, послезавтра утром Киеву быть, а ноне покуражиться можно.
— А ну, Костьма, — крикнул он посыльного дружку. — Кличь товарищев ближних, раззудиться охота…
Слетелись по первому зову, будто за шатром высиживали приглашения. Появились конусные ко дну греческие пифоны, где хранилась мальвазия, заморские яства, диковинные фрукты и пахучие горные травы, весело пилось-елось под темным пологом неба, со смехом и. гоготом вспоминались случаи битвы и долгого пути в обе стороны.
Гулевание шло к полночи, когда ближняя стража приволокла человека, схваченного за княжеским станом.
— Кто такой? — нахмурился Святослав, оборвав веселье резким жестом руки. Брошенный оземь лазутчик растекся немо на ковре княжеского шатра.
Сотник ближней стражи с поклоном ответил, не робясь.
— Меняла из стана пришлых, иудей Добран. К тебе, княже великий, просился, с вестью, глаголет, важной.
— Подымись! — велел Святослав. — Кто будешь?
— Не меняла я, Добран-врачеватель, — на четвереньках бил поклоны лазутчик.
— Вон кто пакости малому Игорешке сказывал! — понял князь. — За наказаньем явился?
— Только за наказаньем! — бил поклоны Добран. — Высшая милость это для меня, а то, что я воеводе твоему Палице помог к городским воротам пробиться, так это пусть, невелика подмога, а Игорю, сыну его, библейские притчи рассказывал, но путь прежде указал к ставке брата кагана у Семендера. И это пусть! Лицезреть князя и умереть после — не жалко! — протараторил шустро и затих, изогнув спину по-кошачьи в низком поклоне.
— Какой прыткий! — подбоченясь, качал головой Святослав. — Так обсказывает или пощаду вымаливает по-жидовски?
— Так, княже, вестимо рсчет, — поддакнули воеводы, а Галицкий князь Мирослав добавил:
— Он и броды в обход показал, шибко старался.
— Шкуру, знать, спасал, иудей? Соплеменников предавал? — насмешливо свел брови Святослав.
— Невозможно услышать такое из уст великого князя! — распластался снова по ковру Добран и опять заговорил быстро, извернув голову кверху: — Арийской веры я, с острова западных русичей Рюгена, Сварогу сызмальства поклоняюсь, а очутился у хазар по делу весьма важному, за снадобьем обретался, жемчугом тертым и травой-акун, а к тебе направлялся, чтобы настой дать от почек, застудился ты в дальней дороге, великий князь, рискнул позаботиться!
— Прыткий и заботливый! — от сердца расхохотался Святослав. Осек разом смех и вопросил: — Не из жидов, клянешься?
— Трибогом клянусь! — бухнул лбом в ковер Добран.
— А скажи, Хохлуша, — обратился к ближнему воеводе князь Святослав, — как иудея от русича отличить?
— Можно, — обтер губы Хохлуша. — Исподни прочь, оружие к догляду готовь!
— Не можно! — дико взвыл, жутко Добран. — В невинном возрасте обрезали помимо воли отца! Казначеем он был у княжны Рогнеды в Старогородс! Истый я! Не вели казнить, вели правду испытать! Тебе я верный слуга, доказал я!
— Оставь, Хохлуша, — поморщился Святослав. Вопли надоели хуже ножа, и в почках тянуло после возлияния. Вдруг не лжет иудей про снадобья? А иудей — точно, кто, как червь, так извивается? — Где твое снадобье целебное?