— Как вас понять? При чем тут наше правило кодировать каждого члена организации и червячная масса рядовых обитателей? — возмутился Шмойлов.
— Какой вы, право, непонятливый! — усмехнулся Судских. — Зомбируют и чужеродной культурой, которую культурой-то можно назвать с натяжкой. Как говорится в народе, если кого-то ежедневно называть свиньей, он обязательно, захрюкает. Прекратим этот разговор, зомбированных не переубеждают. Вы меня хорошо понимаете. Сейчас я хочу знать места ваших явок, баз и где находится мой сын. Буду суров, предупреждаю сразу.
— Вам его вернут целым и невредимым, — глухо ответил Шмойлов. Он не казался сломленным, он выжидал, и Судских понял нехитрую игру профессионала.
— Когда? — спросил он. — Только без перечня условий.
— Завтра.
— Так быстро вы образумились?
. — Вы понимаете сами, я далеко не рядовой член. Могу самостоятельно принимать решения.
«Морочит голову и тянет время. Зачем?» — озадачился Судских.
— И вы можете дать мне честное слово? — спросил он, решив использовать свои возможности полностью. Первый вопрос предполагал искренность, пусть и наигранную. Но жесты, мимика…
— Да, я могу дать честное слово, — исподлобья смотрел Шмойлов на Судских, смотрел осторожно.
— Так дайте!
— Честное слово, — прямо глянул Шмойлов, и Судских хватило мгновения, чтобы в короткую паузу искренности заглянуть внутрь Шмойлова. Короткого мига хватило надолго.
По едва освещенным коридорам Судских стремительно двигался к источнику света, душе Шмойлова. Пространство расширилось, и он очутился в помещении с двумя узкими окнами. Подвал. Нет электричества, только свет из зарешеченных окон. Кое-какой скарб у одной стены, у другой на полосатом матрасе лежал Севка. Спал; Руки скованы наручниками…
«Жив! Теперь наружу», — выбрался из подвала Судских.
Он очутился на аккуратно стриженном газоне перед трехэтажным особняком с вычурными башенками и эркерами, говорившими о привычке хозяина жить красиво, хотя и без знания стилей архитектуры, были бы деньги. А деньги были…
«Запоминай!» — сказал себе Судских.
Он повернул голову к высоким металлическим прутьям ограды, к будочке охранников у ворот, и в это время телефонный звонок стремительно вырвал его с закрытой территории, протащил полутемными коридорами и вернул в свой кабинет.
Скользнула презрительная усмешка по губам Шмойлова.
Судских взял трубку.
— Игорь Петрович, довольно шуток, — услышал он незнакомый голос. — Никаких соглашений не будет. Отпустите Шмойлова, и мы подумаем, как отблагодарить вас за рыцарский жест.
— Представьтесь, — нейтрально попросил Судских.
— Это вам ничего не даст, — услышал он уверенный и насмешливый голос. — Не стоит тягаться с нами даже с вашими сверхспособностями. Мы владеем миром, вам…
Судских положил трубку и вызвал охрану. Дожидаясь, он разглядывал Шмойлова, который глаз не поднимал.
Все-таки он знает теперь, где его сын! Так что можно теперь дать хорошего щелчка по носу этому шибко уверенному дяде.
— Вы проиграли, Юрий Дмитриевич. Нахальство прикрытое и неприкрытое сослужило масонам уже дважды плохую службу, а про вас и речи нет. Вы теперь и мне не нужны больше. Я знаю, где мой сын.
Вошли двое охранников.
— В наручники по рукам и ногам!
— Да на цепь сразу — и к стене, — процедил Шмойлов.
— Мания величия, — обратился к охране Судских. — Арестованный способен на самые дикие поступки, может запросто разбить голову о стену. Она ему не принадлежит. Правда, Юрий Дмитриевич? — насмешливо спросил Судских. Он выифал время, переиграл Шмойлова. — А звоночка вы ждали…
Шмойлов не ответил, головы не поднял. Его увели, и тотчас Судских вызвал Бехтеренко:
— Святослав Павлович, я не художник, не архитектор, но особнячок я тебе нарисую, а ты сличи его со своими фотографиями, какой именно я копирую.
Бехтеренко приготовился ждать.