— Я подойду для такой чести? — В проеме двери показался атаман Новокшонов.
— Анатолий Матвеевич! — сдернул папаху с кудрей старший казачьего патруля.
— Надень, — посоветовал Новокшонов. — Головку дождичек посечет. — Крупный и плотный телом, он придавал значимость своему среднему росту умением степенно передвигаться и модулировать голосом, чем завоевывал уважение и доверие окружающих.
— Здорово, братва! — приветствовал он архангеловцев голосом пахана и вполне достоверным.
— Привет, — нестройно ответили они. Его назначение замом к Сумарокову тасовало все карты, ссориться расхотелось, и вертолет потускнел вместе с надеждами быстро ехать, хорошо отдыхать.
— Так заберу я бывшего убивца, а ныне передового грейдериста Ваню Сыроватова? — спросил он и обратился к Ивану: — Не хлюзди, Ваня. Ты свое отмотал, приварка к сроку не будет. Зуб даю. Но Олегу Викентьевичу поможешь. И вы тоже, — вернулся он взглядом к братве. — Косточки, говорят, раскопали интересные?
— Какие еще косточки? — глядя искоса, спросил Чухрин.
— Сам хочу видеть, — ответил Новокшонов. — Искали ценное, сказывают, нашли бесценное?
Он знал, о чем спрашивал. Года два назад, когда взялись рыть Сибирь, стали попадаться в этой глухомани занятные вещи. От костей мамонта до предметов неизвестного назначения и цивилизации. Как во времена Клондайка, в Сибирь рванули искатели приключений и богатства. Архангеловцы сориентировались первыми, объявив территорию зоной своего криминального промысла. Но два года назад археологические и прочие ценности сбывались за рубеж с хорошим наваром, а теперь банка тушенки российского производства весила больше бивня мамонта. Щи из бивня не сваришь, не топор, а Европа ощутимо стала голодать, Америка засыхала и просила воды, поэтому цивилизованные граждане перестали ходить в музеи и на выставки, тратя день на очереди за бесплатным супом.
— Хотите купить? — поинтересовался на всякий случай Чухрин. — За ценой не постоим.
— Хочу в дар получить, — с иронией подчеркнул Новокшонов. — Как тот ослиный хвостик. Безвозмездно. И спорить не будем, Чухрин, вези сразу в закрома. Пора и нам историю полюбить, музеи налаживать. Летите без меня, Олег Викентьевич, за доной транспортный прилетит, груза, надо полагать, много будет.
Была у него надежда обнаружить в этих самых закромах кое-что поинтереснее косточек. Книги, например. За этим и прилетел…
Он посмотрел в небо и промолвил:
— Ну и денек сегодня выдался. Давай, Чухрин, сейчас закрома в опись внесем, а завтра, помолясь, приступим.
Он попрощался с Луцевичем, винты побежали в раскрутке, как вдруг к вертолету поспешил один из архангеловцев.
— Олег Викентьевич! Господин профессор!
Луцевич на убедительное обращение оглянулся и увидел спешащего к нему человека. Не сказать, что он был мелкий ростом, тщедушен или ущербен, он был неприметен — вот что отличало его даже от Сыроватова.
— Возьмите меня до Хатанги, я почки застудил. Пожалуйста. Я ни в чем плохом не замешан, все подтвердят.
Как показалось Луцевичу, просьба оказалась неожиданной и для его поделыциков. Он внимательно посмотрел на мешки под глазами просителя, заглянул и в глаза. Действительно, почки у парня хандрили. Не подошел климат.
— Возьми, — разрешил Новокшонов. — Это Подгорецкий. В списках без вести пропавших не значится, мокрого и грязного за ним не водится.
— Полезай, — разрешил Луцевич и первым скрылся в салоне. За стрекотом винтов Он бы не услышал, как прошипел громко Чухрин: «Ну и масть ты, Подгорецкий!»
Вертолет улетел, и собравшиеся рассосались по своим интересам. Улетевшие занялись своими. Луцевич взялся за Ивана Сыроватова.
— Скажи-ка, Ваня, только честь по чести, чтобы нам подружиться, кто из твоей компании больше других мальчонкой интересовался, который тебя в воздух поднял?
Ивана вопрос не обескуражил:
— Все помаленьку.
— А ты не спеши, — говорил Луцевич, стараясь не перекрывать голосом шум двигателя. — Чем точнее твои наблюдения, тем быстрее расстанешься с грейдером. Я позабочусь.
Иван осознал свою значимость. Получается, без него что-то не клеится у сильных мира сего.
— Вот бы не подумал, что хирург мирового класса в менты подастся, — высказался он, столкнулся со всепонимающим взглядом Луцевича и спохватился, реабилитировал себя: — Чухрин, конечно, в первую очередь, а жужжал ему о пацане… — Он стрельнул глазами в сторону охраны и сидящего там Подгорецкого. — А вот если у меня свои выводы есть, зачтется?