Он задремал. Самолет пошел на снижение. Подумал еше: «Засну и услышу Голос...»
Ничего он не услышал. Кроме толчка шасси о бетонку'. Прилетели. Багаж нехитрый: подлуб с женьшенем и модель «Катти Сарк», Севкин подарок. Он сам склеивал его, когда сын бегал по палубе, руководя погрузкой. Милейшее занятие: взрослый человек, прикусив язык от вожделения, впал в детство.
11одлуб соскользнул, просыпалась земля. Чувство неловкости. Оберточная бумага разорвалась. Судских достал корешок и, повинуясь шестому чувству, сунул его за пазуху.
Свист турбин прекратился. Щемящее чувст во непреодолимой уграты зависло в нем. Глухая пустота.
Вслед за виповскнм салоном на выход двинулся бизнес-класс. Судских пропустил торопливую чету с ребенком и не спеша двинулся к выходу. Куда ехать? Да домой, черт возьми! Хватит скитаний. Без вины виноватый, еще и в бегах. Хватит. Жене ни разу не позвонил. Грех.
«Интересно, в какое время я вернулся, а, Господь Бог?»
У самого выхода на сиденье первого ряда он увидел газету. Вывернув шею, прочитал дату: 23 августа 1998 года.
Так, приехали... Действительно, самая крайняя точка оверштага. Либо оверкиль, либо...
Шагая по галерее на выход из аэровокзала, он припоминал пояснения Гриши Лаптева на сей счет: «Петь нормальный курс поступательного движения. Будь то один человек, государство или общество. Время от времени его «сносит» влево или вправо от курса. Без усилий вернуться на прежний курс невозможно, мешающие факторы — встречный ветер, волнение или лопух у руля. Чтобы не подвергать судно гибели, капитаны парусников в старину выписывали циркуляцию под ветер влево или вправо и, завершив се, возвращались на прежний курс. Это и есть коровий оверштаг». 13 жизни многие-события — точное воспроизведение корабельного пути, когда случаются метания на курсе. При грамотном капитане все обходится вполне сносно, так пояснял Севка, а Гриша Лаптев закладывал в объяснение политический смысл: «Когда есть желающие помешать движению вперед, тогда в точке выхода из циркуляции на курс стоит дядя с ножичком, а то и группка любителей со всякими разными штучками в руках. Кто ловчее, тот и отрезает ножичком или ножницами эту петлю — и псу под хвост все мытарства, которые приходится пережить, совершая разворот на 360 градусов. И тогда этот, с ножичком, становится капитаном».
«Для «Катти Сарк», с се громадной площадью парусов, — как заправский мариман, рассуждая Судских, — поворот оверштаг дело крайне опасное. Или как гам у нас: «Эх, тройка, птица-тройка!» Какой русский не любит быстрой езды?»
— Игорь Петрович! — окликнули его. Занятый размышлениями, Судских сразу и не сообразил, кто его окликнул. И кто мог встречать его? Случайность?
Двое мужчин подошли с обеих сторон и перекрыли ему дорогу. По вежливым улыбкам, спортивным фигурам и дате под названием газеты он понял: ребята из органов.
— Я вас не знаю, — отступил на шаг Судских.
— Мы знаем вас, — многозначительно подчеркнул один из гэбистов. — Прошу с нами.
Его подвели к черной «Волге», открыли заднюю дверцу.
Господи, как не хотелось ему сгибаться и лезть в этот черный зев! Так много прожитых лет псу под хвост, хотелось убежать к чертовой бабушке, броситься вправо или влево, но Судских стеснили с боков, подталкивая забираться, оверштаг не получится. Да что ж это такое!
— Куда вы собираетесь везти меня? — спросил Суд- ских, сохраняя спокойствие.
— В клинику, Игорь Петрович, — вежливо объяснили сбоку.- В закрытый диспансер дня душевнобольных.
Такой вот оверштаг.
— Позвольте укольчик...
Бесполезно, бесполезно сопротивляться...
— Куда, куда... — услышат он, проваливаясь в пустоту. — 13 сумасшедший дом, твою мать...
Спасибо тебе, Творец, удружил...
~ За что ты меня мучаешь? Что тебе надо от меня? За что?
— Мы договорились: вопросы затаю я. Так надо. Воспротивился пройти все круги ада. Люб ты мне, я испытываю тебя.
— Да будь ты трижды!..
— Не торопись. Я не даю обещаний, но тебе отвечу: ты будешь единственным, познавшим меня. Мужайся. Все переживаемо. Однако помни: никто не спасет тебя, кроме тебя самого. И не будь, в конце концов, лопоухим. Деда Мазая на всех не хватит. Еще раз повторяю: не будь лопоухим...
«Лохом — говорят сейчас», — вспомнил Судских и успокоился. К нему направлялся Наполеон. Встретить легендарную персону, сидя на кровати, он не мог. воспитание не позволяло.
— Сир!..
— Л, мой любимый генерал! Безмерно рад встрече. Что это за туника на вас? Почему не в мундире?
— Смирительная рубашка, сир.
— Я понял. Андреосси! кликнул он адъютанта. — Велите переодеть этого прекрасного человека в генеральский мундир моей гвардии, а в знак того, что мы наконец встретились, я награждаю этого славного человека орденом Почетного легиона!
— Ну как? Станешь теперь помогать моему избраннику?
— Ни хрена! Хватит России тиранов!
— Ну как знаешь. Пообщайся пока с коронованными особами.
— Не сломишь ты меня!
— Зачем? Ты уже надломленный, сам не сломайся...
Часть шестая ШЕСТЕРНЫЕ ИГРЫ
Кто играет, тот знасг. Шестерная в преферансе низшая, с мизерной прибылью игра. Случается, «шесть в пиках» назначают играть втемную, что позволяет игроку авантюрного плана перехитрить партнеров, имеющих более сильную карту. Уважающие себя преферансисты предпочитают не играть втемную и по возможности в шестерные игры.
Так уж повелось, что шестерка — лакей, шустря к, ловчила мелкий, персона второго сорта, и шестерить — не царское это дело, малодоходный бизнес.
А вот шестерня — зубчатое колесо, нужный механизм. Шестерная передача — механическая совокупность разновеликих шестерен, обладающая прочной сцепкой. Манипуляция Шестернями позволяет регулировать скорость вращения основною вала, основной тяги. Это — царское дело.
И «...никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени сю. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочтет число зверя, ибо это число человеческое; число его 666».
«Откровения Иоанна Богослова»
1-1
Товарищ, юли не юли, шестерок скатают в нули!
Из неспетой песни защитников Белого дома
Темнота была сухой и зловещей.
Где-то в пампасах.
Ночь дышала влажным жаром.
Это в льяносах.
Ночь сулила перерыв до десяти часов утра. Это в наших кортесах. И вообшс в нашей Хамландни ни пыла, ни жара не водилось, окромя слякоти. Завечереишая промозглость потепления не обещала, и как-то смешались вокруг очертания и контуры, сместились, скособочилось все, ни дна ни покрышки, ни крепкого уха, ни милого рыла. А от разгула демократии не осталось надежд. Лет десять назад игральная колода лежала по мастям. Ныло руководящее рыло, не милое, но свое, джокер называется, затем шли тузы, короли, вельможные дамы, валеты и шестерки. Молодки в счет не шли, мэнээсы в расчет не принимались. Разгул колоду смешал, молодки заважничали, шестерки заявили себя избранниками народа, выбились в депутаты. В пампасах, как прежде, пахло тамарисками, в льяносах — ирисками, а в думских кортесах запахло настоящим дерьмом — сушее наказание для народа.
Было шесть вечера. Час мерзавцев и депутатов, что, впрочем, одно и то же. Одни и те же правили новый бал. Черная «Волга» с антеннами и антеннками уперлась в широченную траншею, взрезавшую асфальт, и, как умное животное, остановилась, тихо переваривая бензин и какие- то свои черноволговскис мысли.
— Приехали, — бесцветно молвил водитель.