«Теперь у меня два Наполеона, — сделал вывод Толмачев. — Один свой, другой настоящий».
Он спешил проведать Свинько. Наполеон от нет не уйдет. По обыкновению он обходил «особых», делал свои выводы и только потом опрашивал дежурный персонал. Это была последняя палата, и, опустив глазок, Толмачев спросил дежурную медсестру:
— Ну и как он?
— Никак, — ответила сестра. — Малахольный будто.
Пришли к палате Свинько. Заколотый сверх нормы
аминазином, Свинько лежал бревном, лишь простыня возвышалась над ним еще круче, а лицо не казалось измученным.
— А этот наш орел?
— Беда прямо, — спохватилась медсестра. — Вчера вместо двух санитаров четверо удерживали для укола. Силища жуткая! Того и гляди всадит свой кол...
-- А куда целится? — заинтересованно прищурился Толмачев.
— Кула угодно. Хоть в глаз. Подходить опасно. Может, мы его прикрутим к кровати?
— Это не ваше дело. Эксперимент должен проходить чисто. Назначения прежние, а ко мне Забубённого.
Толмачев сознательно распорядился подобным образом. До встречи с новеньким хотелось хоть что-то узнать о нем - обычная защитная реакция при встрече с сильной натурой, чтобы не попасть под се обаяние, а что новенький натура сильная, Толмачев теперь не сомневался. Обычно работники секретных служб зря не наговаривали на доставленною пациента. За бытность Толмачева на посту главврача закрытого спецучреждения особых пациентов перебывало больше десятка, и каждый попадал в разряд особых не зря. Их доставляли без документов, пол вымышленным именем чаще всего, и сам Толмачев в беседах с такими устанавливал, кем они были в прежней жизни. Некоторых он узнавал, виденных до встречи здесь на экране телевизора или на фотографии в газете. Особый статус самого Толмачева пе позволял делиться впечатлениями нигде, иначе, он понимал трезво, его не просто вышибут со службы, а и в землю вобьют по самую репицу. Пусть времена меняются, сыск вечен, а в подтверждение тому оставались спеплечебшшы. Дантесы оставались забытыми, графы и графини Монте-Кристо отверженными, их приюты закрытыми, а жизнь текла мимо без их участия. Люди мало задумывались, куда девались прежние герои, вспыхнувшие молниями над ними. Где Оболенский, где Казан ни к? Ага? Да живут где-то. Ага... Молнии путают обывателей. Конечно, оно приятно посудачить о грядущей буре, а то и себя причислить к буревестникам, пока не каплет, ('овеем уныло без освежающего дождя, зато портки сухие. Толмачев изредка посмеивался про себя, что мог бы взбудоражить обывателей признаниями, но он охранял тайну, причисляя себя к неприкасаемым. Тем и жил, не страшась перемен, как паук в укромном местечке, поджидая новую жертву. Пусть Луцевича пучит от заслуг, а его дело терпеливо дожидаться: не сверзится ли новоявленный Фаэтон с небес прямо в распахнутую паутинку? Вот тогда и поговорим, кто удачливее. Очень поговорим!
Забубённый появился в кабинете как всегда: будто отделился от двери и застыл недоуменно — чего это я тут забыл?..
— Как самочувствие, Наполеон? — задал участливый вопрос Толмачев, маю заботясь о самой участливости.
— Сами знаете: между хреново и очень хреново.
— Из Африки уже вернулись?
— Вчера. С первым гвардейским батальоном.
«'Так, — вычислил Толмачев, — новенький уже проявился, работу с Забубённым начат».
— Теперь в консулы, там и в императоры?
— Наполеонов без меня хватает, не хочу.
«Уважает новенького», — отметил Толмачев. Спросил
прямо:
— Нове-нький не мешает?
— У нею свои проблемы.
— Сир, а что это лицо у вас постное, пе подлянку ли замыслили?
— Не до подчяпок мне, какие подлянки! — прорезалось живое в Забубённом. — Отмените этот аспидный, сил нету!
— Как? Не отменили мезаиам? ~ изобразил искренность Толмачев. — Батюшки! Что же вы молчите? Сегодня же перестанут колоть вас мезаиамом. А соседу вашему я, пожатуй, назначу... дня начала френолон. Только для начата...
Забубённый ухом не повел, хотя за бытность свою здесь назначение многих препаратов знал неплохо от медсестер. Френолон заставит соседа ощутить страх, он станет метаться по палате, ему запретят прогулки, а потом заколют аминазином. В результате через месяц превратят соседа в тряпку, ветхую и никому не нужную. В том случае подобное с ним произведут, если поступила команда извести пациента. Знал Забубённый такие случаи, сам прошел -этот этап. Теперь он никому не опасен, значит, пе ,нужен. Глядишь, скоро выпустят. Как прошедшего школу псих-Беломорканала. Он неотрывно смотрел rокно. Оно в кабинете главврача пе забрано решеткой, перед ним молодая липка. К осени ее листья палились янтарным золотом. Манят сладко, как мед...
В первые свои дни в психушке-Забубённый сделал попытку взлететь ласточкой в это окно. Полет прервали сразу и познакомили с аминазином. Это не мед...
Толмачев определился дчя встречи с новеньким и отпустил Зубубснного, ласково заверив об отмене всех сильнодействующих препаратов. Чтобы он приглядывал за новеньким.
— На всякий случай, — добавил Толмачев. Забубённый этот случай уяснил и кивнул знаком понимания задачи.
Обычно пациенты входили к Толмачеву в сопровождении одного, а то и двух санитаров, а тут новенький появился сам, остановился в дверях с немым вопросом. Толмачев вздрогнул, не ожидал такого.
— А санитары? — вкрадчиво спросил он, выгадывая время.
— Остались там, — просто ответил новенький и кивнул за спину.
Толмачеву не понравилось, как изучал сто новенький. Так обычно он разглядывал пациентов.
— Проходите, садитесь, — справился с собой Толмачев, жестом указав на стул рядом со столом. Взялся за авторучку, хотя минуту назад писать не собирался. Приходилось собираться с мыслями, случай незаурядный.
Он успел разглядеть новенького. Небольшой, по, главное, чистый лоб, серые внимательные глаза. 11о опыту своему Толмачев убедился, что такие глаза вполне сходят за экран компьютера, выдающего решения, но никак не за книжку для чтения натуры. Он стушевался от взгляда новенького. Такими пе владеют супермены или вожди, у них тренаж, имидж, если хотите, у новенького другое — заря жен н ость свыше. Опытом чтения такой информации Толмачев не обладал и чувствовал прилив раздражения.
— Ну-с, — отложил он авторучку, заставив себя сосредоточиться. — Как мы себя чувствуем? Жалобы есть?
— Это серьезный вопрос или из вежливости? — Вопрос на вопрос. — До прибытия сюда мое здоровье было вполне нормальным. Если со мной не станут обращаться, как с моим соседом, надеюсь остаться в полном, здравии.
— Ну-ну-ну! — услышав осмысленную речь, запротестовал Толмачев и начал открещиваться, махая руками. — Дорогой мой, давайте заниматься каждый своими делами.
— Это какими же? — спокойно разглядывал em новенький.
— Я буду назначать лечение, а вы исполнять, я буду задавать вопросы, а вы отвечать. Надеюсь, вы понимаете, в какое заведение попали? — стер улыбку Толмачев, он оправился. — Миндальничатьни с кем пе собираюсь. Имя, отчество, фамилия?
Он впервые лак в лоб спрашивал пациента. По неписаным правилам, если в лечебницу попадал пациент без сопроводительных документов, выяснять подробности персонал не имел права. Чего вдруг понесло Толмачева, защитная реакция сработала или желание принизить новенького, только он рисковал.