выкший исполнять свой служебный долг неукоснительно, о соломке не позаботился, в своей ипостаси выводов не сделал: мерзавцев не бил. замахиваться стеснялся. Тихо и незаметно, неощутимо и неотвратимо подкатил к нему «воронок» из тридцатых годов, вывез па казнь. За что? За податливость. За сучье потворство мерзавцам. Значит, сам такой и нетему прощения перед безгласными. Перед своим народом. Сам грешил, самому и выбираться из этой темницы. Как?.. Но Забубённый находится здесыючти восемь дет! К Судских протащилась мысль сквозь монотонное гудение в голове — держится человек! Раньше над ним посмеивались, считали, плюет против ветра, а не стало Забубённого — пожалели: недостает нынче подлинных борцов за справедливость. Судских .заставлял себя решить задачу: как. каким образом непохожий на атланта Забубённый держался, оставаясь несгибаемым?
Под влиянием самою первою укола аминазина Судских расслабился, теперь заставлял свой мозг трудиться с повышенной нагрузкой, а ноги — таскать неподатливое тело по палате.
Он выдохся через час. Тело превратилось в кусок дерева. а мозг — в )удящий под тугим ветром жбан. Ноги больше не повиновались. Немыслимыми движениями он подла- шил две непослушные тумбы к койке и упал бы мимо нее, не появись стремительно Сичкина.
Она подхватила его и уложила, почти не ощушаюшею реальности.
— Вот дурачок, — пожурила она, и будто первая капля живительной влаги упала в его голову-жбан. — Виски надо массажировать. Экспериментатор...
Он слышал Голос.
«Вот и хорошо. Я не один. Ты ведь не бросил меня? Не иначе сам опыт ставишь...»
Укрыв Судских простыней, Сичкина пошла к Толмачеву.
— Ну и как? - Это он послал Сичкину к Судских.
— Как обычно, глубокий сон, — ответила она без эмоций.
Толмачев ограничился усмешкой. Здесь он ставит опыты, это он Господь Бог.
Его сейчас занимал вовсе не упрямей Судских. Свинько! Свыше ему ниспослана золотая жила, и не обогатиться — проще самому залечь в это заведение.
Псе стоящие идеи подсказывают сумасшедшие!
Как-то в'беседе с Забубённым Толмачев услышал от него, что жил тот в одном доме со знаменитой гадалкой Ни пел ней Мот. Тогда Толмачев не заострил внимания на этом факте -•- мало ли кто соседствует с будущими знаменитостями, — но позже, когда операция горе-профессора дала поразительные результаты, он вспомнил про гадалку. Зря, что ли, он корпел в юности, зарабатывал красный диплом? Пора копеечку зарабатывать. Толмачев созвонился с гадалкой и спросил: не обращаются ли к ней шишки с пикантными просьбами? Закон один — раз шишка, значит, импотент. Так вы им подскажите: есть такие люди, которые и восстанавливают плоть, и наращивают. Будет и потенция, и члененция. Доход поделим. И вот наконец первая ласточка от гадалки: есть весьма денежная особа, готовая выложить кругленькую сумму за это самое. Обозначились: за операцию Толмачев возьмет пятьдесят тысяч долларов, гадалке десять процентов за наводку. Профессору, посчитал Толмачев, пи копейки. Для начала пусть поработает во славу пауки, а там видно будет.
— Сергей Алексеевич? — оторвала Толмачева от приятных размышлений Сичкина.
— Что тебе? — вздрогнул Толмачев.
— Пойдемте к Свинько, он в сознании и несет непонятную чушь, но такую заумную!
В палате, где лежат Свинько, Толмачев первым делом приподнял простыню, хотя и без этого было понятно, что напряг фронтальной мышцы не исчез.
— Чем мается наш уважаемый избранник народа? — ласково спросил он Свинько.
— Мэне сана ин корпоре сано. Ил эст: хомо сум, хумани нихиль а мэ ажэнум путо[4], — провозгласил Свинько.
-- Круто, — оценил сказанное Толмачев и повторил следом в русском переводе. Кое-что из латыни, как Лепил. он еше помнил. — Вот тебе и на тебе: собственного Гайдара взрастили.
— Ошибаетесь, милейший, — вполне здраво возразил Свинько. — Тимур Егорович — продукт эпохи в силу чрезвычайных обстоятельств. Он глуп до такой степени, что нормальным человеческим языком никогда говорить не сможет. Ayr Цезарь, аут нихиль[5]. Поэтому он явился провозвестником нобых времен, расцвета шарлатанства, вождь когорт алчных бездарей. Апрэ ну ле долюж[6].
— О! — изумился Толмачев грамотным и убедительным доводам Свинько. — В нашем сумасшедшем доме родился истинный гений!
— А где им рождаться еще? — спросил Свинько с улыбкой мудрой тихости. — Согласно законам природы именно в среде придурков рождается гениальность. Ибо дура леке сэд леке[7]. Что в переводе на русский означает: закон — дурак, но это закон. Благодарю за внимание, — закончил Свинько под хохот Толмачева. Давненько он не смеялся от души. Свинько смотрел на него взглядом освященного патриарха на придурочпого шамана.
— Прекрасно, почтеннейший! — воскликнул Толмачев. — Как только укротим вашу крайнюю плоть, можно возвестить о победе передовой советской науки. — Вид разглагольствующею Свинько дела! его поистине счастливым. Это уже образец, операция закончилась успешно. —
Л что говорит древнейшая китайская медицина но этому поводу? — решил он уточнить, такими ли энциклопедическими стали знания Свинько.
На это тот ответил:
— Во яо цхао, во буяо тундзо.
— Переведите, почтеннейший, — попросил Толмачев уважительно.
— Не хочу работать, хочу сношаться.
Толмачев разразился новым приливом хохота. Он закашлялся и, унимая развеселившихся медсестер и санитаров, которых набилось в палату уйма, спросил:
— А кто же тогда будет работать?
— Как сказано в Коране, сура «Паук», «...в тот день, когда настигнет вас наказание сверху и из-пол ног, скажет Всевышний: «Впустите то, что вы сотворили! Ибо...»
— Про это не надо, — оборвал его, поморщившись, Толмачев. — Изысканий на сегодня хватит. Вышли все отсюда, — оглянулся он на персонал, воспринимающий происшедшее развлечением. — Цирк нашли... Все по местам!
11е оборачиваясь больше на Свинько, Толмачев пошел к себе в кабинет с гордо поднятой головой. Бесспорно, операция изменила Свинько до неузнаваемости. Каким- то образом его котелок стал варить иначе, из посредственности образовалось нечто, заслуживающее пристального внимания, обрывки некогда прочитанного сошлись в голове Свинько стройным логическим мышлением, и кто знает, как теперь повернется к Толмачеву судьба.
«Нобелевская премия! — рисовал радужные перспективы Толмачев. Ту г тебе и шикарная лечебница в Альпах, и всемирные светила, почтенно слушающие ею доклады на престижных симпозиумах. — И деньги! Масса дензнаков!»
Потирая руки, Толмачев плавал в ласкающих волнах иллюзий.
2-7
Обиженная Вавакиным колдунья Мотвийчук не находила себе места. Неслыханное- оскорбление — обматерить се мальчика! Да как он смел, депутат этот сраный, кто он такой тягаться с пей! Она металась по своим магическим покоям среди благовонных дымов, сшибая тучными боками гадальные причиндалы, и походила на бомбу с зажженным фитилем, которая крутится на иолу и вот-вот взорвется.
— Успокойтесь, госпожа, — увещевала секретарь, полногрудая дама. — Вы правите миром, а не этот мозгляк.
— Нет, я не возьму в толк, — прикладывала Мотвийчук маленькую ладошку к узенькому лобику, — да как он смел? — В свои неполные пятьдесят и крутую упитанность, она довольно бодро перебирала ножками, источая проклятия па Вавакина. — Так унизить моего мальчика! Ребенок доверился этому кретину, а он надругался над ним! Не прощу, кары нашлю!
Балбес Шурик сидел тут же и ждал, когда пар из мамаши частично выйдет и можно будет выудить у псе пару сотен баксов. Как бы на зализывание ран моральных.