1 — 2
Свинский случай с Вавакиным не повлиял на мирное течение вечера в гостинице «Россия». Несмотря на цены, ее рестораны ломились от алчущих, и хотя висела табличка «Мест нет», страждущие канючили любой номер за любые деньги.
В прежние времена, битком набитая лицами кавказской национальности и мордами по протекции министерств и ведомств, «Россия» неплохо прикармливала свою разномастную челядь от фирменных жриц любви до последнего полового заработками, чаевыми и объедками. С приходом демократии отлаженный ритм нарушился. Совсем не потому, что убавилось половой жизни и бурления кабацких страстей, но челядь стали обносить законным приварком, по их мнению, за незаконные услуги. И все из-за ввода ограниченного контингента депутатов демократической власти по безналичному расчету.
Внешне мерзавцы демократы выглядели бесполыми, будто бы в нескончаемых бумажках и заседаниях теплится их незаметная жизнь, а дряни от безналичных постояльцев выгребали больше, девок водили не своих, а бог знает с каких помоек, что оскорбляло достоинство российской челяди. Оно и понятно: но безналичному расчету даже в Африке не дают, а депутаты с наличкой расставались неохотно. Рядовой кавказец битую посуду оплачивал по цене ракет «стингер», за изувеченный унитаз платил как за танк, а депутаты за разор платить отказывались, еще и грозили разбирательством. Разбившись на группы и группки, они строчили возмущенные письма президенту о самоуправстве челяди, утреннее заседание в кортесах, то бишь в Верховном Совете, посвящали неизменно защите чести и достоинства депутата. Родился тогда премиленький документ, за который проголосовали единогласно: «Считать «Россию» вотчиной депутатов, проживание, питание и физические излияния их относить на счет светлого будущего». Столичная мафия крепко обеспокоилась. Состоялась расширенная сходка представителей всех мафиозных структур. и решение было категоричным: «Поскольку Россия знала две страшные напасти — татаро-монгольское иго и нашествие Гитлера, — третьей не допустить и спешно отстроить дома для депутатов». Главари кланов раскошелились, наняли расторопных прорабов и сами не считали за стыд потрудиться простыми каменщиками. Многие, к слову, выбились потом в прорабы перестройки и так позже рядились в фартуки благопристойных граждан, что сицилийцы диву давались. Им от рядового вора до солидного мэра за три шла не дойти, подобного Клондайка даже «Коза Ностре» не снилось.
Коза козой, дома домами, а депутаты съезжать не спешили. И это понятно: до новых домов еще добраться надо, где автобусом ехать, где пеше, где и морду набьют, а дома приевшиеся жены и семейные проблемы, а от «России» до Белого дома накатанная дорога, харч, условия плюс депутатская неприкосновенность, и раз решено: «Россия» — вотчина депутатов, — так тому и быть.
Худой мир лучше доброй ссоры. Терпеть мерзавцев России не привыкать. Челядь притихла, гадая промеж себя, в каком наконец месте. свершится поле Куликово, наступит избавление от супостатов, а мерзавцы в ус не дули, славя разгул демократии и своего бесстыжего батьку-президента.
Супостат Захребетный-баба по заведенной привычке коротал вечер в своем номере на седьмом этаже. Умеренно перекусив семгой и бужениной, он валялся на покрывале, почесывая то живот, то задницу, сладостно зевал, прикидывая, чем бы развеяться до сна. Может, кроссвордик разгадать? Мысль хорошая. Только тянуться за ним надо до тумбочки. Трудно. И Захребетный-баба дожидался какого-никакого звонка, дабы соединить приятное с полезным. Телефон пока не звонил, создавая томление. Телевизор работал, но не радовал. Сказывалось засилье попов, поп групп и сраной интеллигенции. Последних как прорвало, они скопом доказывали с экранов свою исключительность в никчемности, оставаясь сраной интеллигенцией. Другой так и не вывели, как ни бился с опытами железный селекционер Сталин.
Сам Захребетный-баба относился к ярко выраженной породе гомо советикус. Он имел круглый живот и обширную задницу, имел высшее образование и не помнил, чему его там учили. Он умел самозабвенно врать, сам погружался в это забвение и отлично понимал, что ни хрена не разбирается в том, о чем говорил, и не собирался осваивать порученное дело. Но руководил уверенно.
Ему что синхрофазотрон, что кормовая репа. Где-то он задержался на старте, а когда уразумел, что слаще всего было бы пробиться в партийное руководство, портфеля ему не досталось и подобных дундуков даже в райком не брали. Как верного ленинца его перебрасывали с места на место, держали сколько можно, стало от его глупости совсем невмоготу, а до пенсии целая пятилетка. Уж кто-кто, а его бывшее начальство должно было в ножки Горбачеву поклониться — спасла от свояка перестройка. Захребетный поспешил наверстывать упущенное. Заклеймил бывших начальников за разгильдяйство, за пособничество балбесам, обратил на себя внимание журналистов и сраной интеллигенции, дважды выступил по областному телевидению, снискал аудиторию благодаря речи не по бумажке, где через слово «тудыть» вставлял, и в избранники прошел без сучка и задоринки. Клеймил он партократов и разгильдяев, страшен был в гневе Захребетный еще не баба. Сильный, тудыть, мужик пополнил, тудыть, ряды демократии. А вроде простой. Как Ленин, тудыть. Не дали ему тихо выйти на пенсию, в тихое время и в тихом месте, вот он и разбушевался в мутной водице.