Выбрать главу

Говорил Шукур очень быстро, несвязно, но его промтодушная непосредственность располагала к нему.

—  Ты знаешь, куда ведет вон та тропа? — Гриневич слушал пастуха, но не упускал из поля зрения мост, большую дорогу, скалы противоположного берега.

—  Тысячу лет живу здесь... Всё знаю, всех знаю, — ухмыльнулся Шукур  и сконфузился. — Извините. Говорить что попало — дело глупца, а есть что попало — дело животного. Мы, понятно, неграмотны.

—  Да подожди ты. А куда мы попадем, если пойдем по тропе?

—  На Конгуртскую дорогу попадем, в наш кишлак... Попадем  к господину  кости  Алакулу.  Ох  и сидит он у всех в горле, этот Алакул.

Скрежет камешков, шаги заставили Гриневича снова схватиться за оружие.

Дыша тяжело, со свистом, среди валунов и глыб бе­жал Кузьма, весь потный, запыхавшийся.

—  Не нашёл, — выдохнул он, держась рукой за грудь, — гильзы валяются,  а красноармейцев  нет. Пере­валили через гору и ушли.

—  Пошли за ними, — решил Гриневич.

—  Господин, дай мне сказать, — вмешался Шукур-батрак, — посмотри.

С того места, где они расположились, в полверсте от них, видно было, как на тропу десятками выползают басмачи.

—  Дорога через перевал закрыта, — сказал Шукур-батрак, — надо уходить, их много. Вас мало. Идём... я поведу вас... они потеряют след... Поторопимся. В опоз­дании — беда!

—  Не до жиру, быть бы живу, — думал вслух Грине­вич, — надо действительно уходить. Надо нам попасть на тот берег — да поскорей.

—  Да, придётся в зайцах состоять, — туманно заметил Кузьма.

—  Жаль, плохо поставлена у Сухорученко сигналь­ная служба, а то бы живо договорились... Попробую.

Разорвав носовой платок и взяв в руки обрывки, Гриневич начал передавать на другой берег сигналы, но тотчас кинулся за камень: десятки пуль про-свистели над головой.

—  Видал! — встревожился Кузьма и, положив ру­ку на костлявое плечо Шукура-батрака, едва прикрытое лохмотьями, приказал:

—  Веди!

Больше басмачи не стреляли. Очевидно, касымбековцы не решились лезть на гору под пули. К счастью, тропа шла скрытно, и всадники смогли перебраться не­заметно сквозь неразбериху хрящеватых голых скал.

Они ехали среди живописных утёсов, упиравшихся в ослепительно голубое небо. Ветерок ласкал усталые лица, бодрил и доносил запахи травы и цветов. Местами заросли превращались в кудрявый лес. Гриневич вполголоса затянул:

— Трансваль, Трансваль, страна моя,

Горишь ты вся в огне

А когда он пел «Трансваль», это значило, что настроение у него прекрасное. Усталость? Опасность? Но что значит усталость и опасность, когда легко несёт тебя чудный, здоровый конь вперёд и вперёд по таким красив­ым горам, когда кругом цветы, когда в небе солнце и веют горные ветры!

Что до того, если вон из-за того поворота вылезет враг! На то ведь в руках у тебя оружие. И ведь ты поехал сюда, на берега Вахта, не для того, чтобы рвать цветочки...

А расстраиваться, унывать, мучиться сомнениями — не к чему.

Тропа становилась всё круче, и кони выдохлись, не желали дальше идти. Пришлось спешиться. Теперь поднимались, держась за хвост коня, а порой и просто на четвереньках, цепляясь за каменные выступы, колючие кустики, обдирая руки, всаживая занозы. Из-под ног вырывались камни, щебенка, пыль. Гальки летели вниз и притом лихо, точно мячи, подпрыгивали, того и гляди кого-нибудь сшибут или проломят голову. Кони задыхались, все были в мыле. Недаром перевал, как сообщил словоохотливый Шукур, носил название Аспмурт — Лошадиная смерть. К полудню добрались до сухого, голого, без единой травинки перевала с большой грудой камней на самой высокой точке. В седловине, в царстве тишины и молчания, обнаружили четырёхугольную хижину из камней и глины. Ни снаружи, ни внутри не оказалось ни души. Только в прохладной темноте у стены стоял глиняный хум-кувшин человеку до плеча, полный холодной родниковой воды. Кто же жил в хижине, кому охота таскать сюда воду, когда нигде поблизости не оказалось ни колодца, ни источника, ни ручья? Кто этот отшельник, так заботящийся о редких путниках, идущих через перевал? Старик ли это, давший обет, пастух ли, пасущий в горах стада, сторож ли, поставленный на перевале сельскими общинами?

—  Мой дом! — важно сказал Шукур-батрак.