— Сейчас, сейчас! Мы уплывём с командиром, — приговаривала она. — Товарищ Гриневич, мы уплывём?! Как хорошо, что вы приехали... Скорей!
Она не обращала внимания ни на головокружительную крутизну тропинки, ни на катящиеся у неё из-под ног гальки и щебенку, ни на то, что она может сорваться и разбиться о камни. Она легко прыгала по выбитым в скале ступенькам всё ниже, и пламя её факела металось в темноте, освещая лица спешивших за ней людей.
С трудом поспевали за ней Гриневич и Кузьма, таща под уздцы упрямящихся, фыркающих коней. Гудела сзади толпа ширгузян, желающих помочь переправе.
Все приготовления на берегу шли в ужасной суматохе и неразберихе. И надо сказать, что здесь Жаннат не столько помогала, сколько мешала. Она так радовалась своему избавлению, так восторженно переживала появление старого друга Гриневича, что не могла говорить, а только смеялась и все восклицала:
— Приехали! Приехали!
Старик-паромщик отобрал у нее гупсар и стал надувать его через одну из ножек.
— Не годится! — сказал он отдуваясь.
— Как негодится?! Такой хороший гупсар и не годится, — воскликнула горестно Жаннат. — Зачем же я его тащила, он такой тяжёлый!
— Не надо было тащить, — ворчливо заметил паромщик, — не видишь, разрезан... Какой-то проклятый его разрезал.
— Давайте другие гупсары, — приказал Кузьма.
Но и другие гупсары оказались не лучше. Чья-то вражеская рука порезала их все, и для того, чтобы зашить их, понадобились бы многие часы.
Бурно реагировала на это открытие Жаннат. Она горько рыдала. Трагичен оказался переход от радости к отчаянию.
— Я переправлюсь верхом, Кузьма, — решительно сказал Гриневич, — ничего не остается.
— Нельзя, Лексей Панфилыч, коня снесёт в трубу... Слышь, как шумит? Там хона!
— Болтаешь!
— Зачем, не через такие реки в Саянах переправляться приходилось.
Действительно, до места, где они стояли, доносился рёв реки, беснующейся в узкой горловине.
— Чёрт бы побрал эту темноту, — проговорил Гриневич, — при свете всё же легче. Кузьма, оставляю Жаннат на тебя, выбирайся с ней...
Он вскочил в седло и двинулся к воде, но тут произошло то, чего комбриг не мог предвидеть. Горцы стали стеной перед ним и враждебно загудели. Больше всех кричал паромщик.
— Нельзя! Погибнешь! Река съест!..
— Дайте дорогу!
Но толпа не шевельнулась.
— Пустите! А не то...
Но и угрозы не помогали.
Тогда Гриневич поднял коня на дыбы, чтобы обрушиться на стоящих стеной шургузцев.
Дико зазвенел над рекой вопль отчаяния Жаннат.
— Не пускайте его!
— Стой, командир!
Запыхавшись, по тропинке спускался Шукур-батрак, Он волок тяжёлые шкуры.
— Нашёл! Нашёл! — радостно кричал он. Оказывается, у какого-то дяди Вахгба ему удалось обнаружить два неповрежденных гупсарм. Толпа приветствовала Шукупа-батрака восторженным воем.
От радости Жаннат бросилась на шею Гриневичу и при всех расцеловала его, чем вовлекла комбрига в немалое смущение...
— Видите, вот видите! — бормотала она невразумительно, и глаза её сияли. Она понукала Шукура и перевозчика, хоть в том и не было никакой нужды. Гупсары оказались надутыми буквально за несколько минут. Их сцепили ремнями и верёвками и спустили на воду. Они, точно толстые пузатые свиньи, прыгали в красных отсветах огней, по холодной, безумно мечущейся во тьме чёрной воде.
С сомнением глянул на зыбкое подобие плота Грине-вич.
— Да они и одного человека не выдержат, эти гупсары, — проговорил Гриневич. — А у нас ещё винтовки, пулемёт, диски.
— Да, — сказал перевозчик, — командир один садись, я помогать буду.
— Нет, — закричал Шукур-батрак, — я переправлю командира.
— А если ещё одного взять? — спросил Гриневич.
— Нельзя.
— Тогда, — проговорил Гриневич, — переправим Жаннат. — А вдруг на той стороне басмачи?! — с тревогой перебил он сам себя. — Нет, переправлюсь я первый. Шукур, ты сможешь переплыть за ними?
— Да, командир, — Шукур-батрак показал в ослепительной улыбке свои зубы. — Конечно, командир... Садись, командир...
— Кузьма, смотри тут в оба...
— Слушаюсь, Лексей Панфилыч.
Переправлялись при неверном свете звезд... Гупсары, как и предполагал Гриневич, продавились под тяжестью его и Шукура, и они лежали наполовину в ледяной воде, В чернильной тьме трудно было даже понять, движется зыбкий плот или стоит на месте. Только временами звёзды исчезали за какими-то тёмными тенями и становилось понятно, что стремнина мчит их куда-то в неведомое. Всё громче, всё грознее шумела река на камнях, а Шукуру-батраку никак не удавалось нащупать ногами отмель. Но тут из-за чёрного края горы выскользнула луна и закачалась над каменным уступом. Гриневич понял: это струи воды швыряют и качают гупсар. Засеребрилась плещущаяся, вся в белых барашках водная полоса, упирающаяся в приречные тёмные скалы, под которыми светилась блестящая полоска бурунов. Рёв приближался.