Файзи снова напряг память: «Почему я не ответил? — думал он, точно в горячечном бреду... — Не успел ответить? А-а, вот в чём дело. Разговор произошёл в тот достопамятный день, когда эмирские собаки схватили наших, добрая память вечно с ними, товарищей Сайда Чубина и Абдусаттара, коммунистов, приехавших из Ташкента... Все сидели в мастерской и говорили, а Рустам уже стоял в дверях. Он спешил передать весть. Все сидели и разговаривали, а Рустам остановился на пороге и сказал так, чтобы все слышали: «Папа, не верь Иргашу!» И ушёл. Некогда его было останавливать, спросить... выяснить... Рустам тогда так и не вернулся. Он ушёл совсем, чтобы... погибнуть. А Иргаш? Он ничего тогда не сказал, а задать вопрос я ему не успел. Уходили товарищи Сайд Чубин и Абдусаттар... Повёл их... Иргаш...»
Бешено мчавшиеся мысли укладывались в звенья цепи. Каждое воспоминание Файзи обдумывал, трезво взвешивал. Нежно лепетала на руках старика Насиба, молчала Дильаром, вся трепеща от внутренней дрожи... Она не послушалась приказания свёкра, не ушла и только ещё более сжалась в комок.
— Повёл их... Иргаш... наших товарищей. И они попали... в засаду... Их схватили миршабы. А Иргаш?.. — вслух сказал Файзи.
Вдруг он закричал страшно и надрывно:
— Где Иргаш?
И начал озираться. По бледному лицу его катились капли пота. Взгляд стал жалкий, растерянный. Пальцы быстро перебирали край одеяла. Он повторил едва слышно:
— Где Иргаш?
Всё ещё прижимая девочку к себе, Шакир Сами тихо сказал:
— Рассказывай, Дильаром.
Дильаром рассказала историю своей любви к Рустаму, историю старую, как мир.
Уже став на чужбине женой Иргаша, Дильаром задала ему вопрос: когда- они уедут на Родину?
Он грубо оборвал её:
— Твоё дело — услаждать мужа, заботиться о муже.
Но когда она не успокоилась и снова задала вопрос, он замахнулся на неё и закричал:
— Я знаю, ты думаешь, сука, о Рустаме!
Иргаш наклонился к ней, плачущей, и заорал:
— Хорошо, что я помешал тебе снюхаться с ним, с моим красавчиком-братцем, а то быть бы моему ножу а чёрном сердце Рустама.
Он рассвирепел. Глаза его выкатились из орбит, и, колотя себя кулаками по голове, он выкрикивал:
— Годы я ходил около них, около нежных влюбленных, около голубков, смотрел, как они воркуют. Я поклялся, что буду мять твоё тело вот этими руками. Я говорил ему, чтобы не крутился под ногами, не мешал мне. Я предупреждал: «Рустам, уйди с дороги, не попадайся мне под нож! Берегись!» А он... Упрямец!
— Рустам? — испугалась Дильаром. — Что ты говоришь?
— Да, возлюбленный твой Рустам! Он забыл, что старших надо слушать. Ну и допрыгался. Собака!
Он сказал это слово яростно, с ненавистью.
— Подумаешь, революционер! Забыл братец, что революционерам по улице ходить надо осторожно!
— Что ты сделал с Рустамом? — закричала Дильаром и вцепилась в горло Иргашу. С трудом он оторвал её руки от своей шеи.
— Сильна, красавица! — пробормотал он и повертел головой.
— Рустам, — воскликнул он, — и из могилы ты на меня смотришь. Ой, нет! Не испугаешь! Я тебя не убил, я тебя пальцем не тронул. Тебя закопали палачи, живым закопали... Не смотри на меня так... Капли крови твоей я не видел... Оттуда...
Пятясь задом, он выбрался из комнаты...
Раскачиваясь сидела на постели Дильаром. Оцепенение охватило её мозг. Она видела только лицо, прекрасное лицо Рустама, его карие, добрые, любящие глаза, его нежные щеки, губы, которые так целовали её. И глаза его засыпаны землёй, и лицо, и губы...
Дильаром стала ещё красивее в своём горе, ещё желаннее для Иргаша. Его меньше всего интересовали её переживания. Он требовал от неё выполнения супружеских обязанностей. Иргаш получал садистское наслаждение, когда она пыталась оказывать сопротивление,
Он только сказал ей:
— Раз и навсегда... Если ты упомянешь проклятое имя, я подвешу тебя к потолку и буду бить плетью до тех пор, пока не сорву мясо с твоих костей.
И он повесил на стенку на видном месте длинную тяжёлую плеть, сплетённую из полосок сыромятной буйволовой кожи. Одним ударом такой плети палач убивал человека.
Дильаром подошла к стене, сорвала плеть с гвоздя и вышвырнула её во двор.
Ни слова не говоря, высоко подняв голову, она ушла в комнату к отцу.
Посидев несколько минут с совершенно ошеломлённым лицом, Иргаш покачал головой, приподнял палас и циновку, сплюнул на пол. Он не крикнул, не погнался за Дильаром. Дикий, неукротимый, он тогда сдержался, смолчал...