И он вперил взгляд в Нукрата, который в полной растерянности вскочил и в ужасе заметался, пытаясь уйти. Но зрители, ожидая новых забавных разговоров, плотно сомкнули круг и не хотели выпустить его.
— Постойте, помилуйте, вы не пекарь придворный, вы не скоморох, вы не кушбеги, растерзанный народом. Удивительно! Кто же вы? Может быть, вы сам эмир Бухарский?
Нукрат замер на месте. Он дрожал всем телом.
— О, — сказал Алаярбек Даниарбек, — господин забыл меня. Не беда. Вот друг мой командир напомнит сейчас ему.
Юнус встал.
— Ты знаешь меня? — хрипло сказал он. В течение всего шутовского разговора, который вёл Алаярбек Даниарбек, Юнус неоднократно пытался вставить слово.
Вжав голову в плечи, Нукрат смотрел на командира и молчал.
— Забыл, негодяй? — проговорил Юнус. — И обращаясь к людям, сказал просто:
— Палач не любит вспоминать того, кого он пытал. Убийца стирает с ножа кровь, зажмурившись. Убийца, насильник отворачивает лицо, боится увидеть взгляд жертвы. Всякий палач, всякий убийца, всякий насильник — трус и подлец. Не прячь глаз, господин назир — они лживы, не прячь рук — они в крови. Не дрожи от страха, я не захочу пачкаться. Тебя и так расстреляют, предатель!
Он обвел взглядом ставшие серьёзными и напряжёнными лица дехкан:
— Он Нукрат. Он предал народ и хотел бежать от народного гнева. Смотрите на него. Запомните его морду хорька, его клыки змеи, его глаза вонючей гиены. Меня по его приказу подвешивали к потолку и били, пока кожа не слезла с мяса. Мне под ногти забивали гвозди. Мне жгли подошвы. И только за то, что всю жизнь я — Юнус — боролся против кровавой тирании эмира... И так он поступал со всеми, кто хотел свободы и счастья. И всё сходило ему с рук, потому что он называл себя революционером и сумел обмануть советскую власть...
Неизвестно, чем бы окончилась эта сцена. Разный народ был в тот день в чайхане. Сидели здесь батраки и дехкане, только-только вздохнувшие свободно, но немало находилось тут и беглых воров и басмачей, прятавшихся, вроде Нукрата, под благообразным обликом мирных людей. И конечно, будь здесь Алаярбек Даниарбек один, он не стал бы устраивать «аскиабозлик» и издеваться над господином Нукратом, но рядом сидел Юнус, а в чайхане и на площади расположились бойцы добровольческого отряда.
Когда Нукрата взялк и повели, в толпе послышались одобрительные возгласы. Если и были здесь единомышленники Нукрата, то они не посмели протестовать.
Вдогонку ему Алаярбек Даниарбек крикнул: — Когда тебе, почтенный детоубийца, трибунал укоротит твою недостойную человека жизнь, под мышку положи палку, чтобы тебе легче подняться было с места и ты поскорей мог явиться на допрос к ангелам Накиру и Мукиру. Чем скорее они тебя допросят, тем скорее швырнут за безмерные грехи в ад.
Немного времени понадобилось следователю революционного трибунала, чтобы установить, что Нукрат пытался бежать за границу. Впрочем, ему при-шлось досказать Алаярбеку Даниарбеку, что он знал о Хаджи Акбаре и Жаннат, но, к сожалению, сведения оказались неясными и путаными.
Судя по словам бывшего назира, Хаджи Акбар сам говорил ему, что хочет увезти Жаннат в Кабадиан в ишанское подворье, на высокий суд Сеида Музаффара, и предать её там всенародно заслуженной казни. Однако сумел он выполнить свое намерение или нет, Нукрат не знал.
Светало, когда Алаярбек Даниарбек закончил свой многословный рассказ. Но доктор набрался терпения. Он знал, что его вечный спутник иначе рассказывать не умеет.
— Нельзя терять ни минуты, — смог только через силу проговорить Пётр Иванович.
Он сбежал с айвана и бросился в конюшню. Вечером доктор в сопровождении Алаярбека Даниарбека приехал в Кабадиан. Нельзя сказать, что он поступил благоразумно. Советские работники тогда обычно ездили не иначе, как с оказиями. Но доктору было не до оказий.
Всю дорогу он молчал и не обращал внимания на Алаярбека Даниарбека, охавшего, что Белок издохнет от усталости, а он — Даниарбек — больше и дня не станет служить столь бессердечному хозяину.
Солнце уже заходило, когда они остановились у ворот ишанского подворья. Но и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что здесь делать им нечего.
Удивительно, как мало времени требуется для того, чтобы печать мерзости и запустения легла на недавно ещё оживлённое, шумное человеческое жильё. Хауз почти высох, в арыках не имелось ни капли воды. Никем не поливавшиеся цветы завяли. Стога сена на крышах растрепало ветром. На дворе валялись снопы пшеницы. Помещения михманханы зияли чёрными провалами дверей и окон. Женская половина тоже опустела, только на крыше жалобно мяукала кошка.
Осколки разбитого казана уже успели покрыться пухлой ржавчиной, на земле валялись клочья прожелтевшей одеяльной ваты, обрывки ситца и продавленный, прозеленевший кувшинчик для омовения. В комнатах, затканных паутиной, было пусто, даже рваной кошмы не осталось. Доктор вышел во двор и в раздумье посвистал, пытаясь восстановить картину происходивших здесь событий. «Очевидно, — думал он, — после поспешного отъезда ишана обитатели подворья — всевозможные прислужники, мюриды, ишанские жёны, имамы, стражники — почуяли неладное и бросились бежать, словно кры-сы с тонущего корабля. Но в поспешном своем бегстве и луноликие красавицы, услаждавшие аскетические бдения ишана нежными ласками, и верные многочисленные слуги, и прислужники поспешили прихватить с собой из ишанского имущества всё, что плохо лежало».
— „Sic transit gloria mundii", — вслух сказал доктор. Тут внимание его привлекло какое-то движение под тёмным навесом. Пристально вглядевшись, он увидел трёх странно-полосатых собак, которые копались в куче земли.
Едва доктор подошёл к навесу, собаки с воем кинулись врассыпную:
— Гиены, брр, — пробормотал доктор, но, зная трусливые повадки этих отвратительных животных, только схватил валявшуюся жердь и замахнулся. С визгом гиены убежали. Лишь одна из них задержалась в калитке и, ощерив жёлтые клыки, продолжала угрожающе рычать.
— Хватит фордыбачить, басмач, — прикрикнул доктор.
Как только его глаза привыкли к темноте, Пётр Иванович подошёл побли-же к айвану, и невольная дрожь ужаса пронизала его. Перед ним лежало, чуть присыпанное песком и глиной, тело женщины. И хоть гиены уже изрядно изуродовали его, видимо, она была молода и красива. На чуть тронутой тле-нием коже темнели кровоподтёки и раны. По-видимому, несчастную подвер-гали зверским истязаниям и насилию, прежде чем с ней покончили, перерезав ей горло от уха до уха. Труп её бросили здесь на съедение зверям.
— О аллах, — пробормотал неожиданно появившийся из-за спины док-тора Алаярбек Даниарбек, — что они сделали с ней... Разрываю воротник горя.
— Ты узнал её? — спазма схватила Петра Ивановивича за горло. Он отвернулся.
— Да, это... она, увы. Что они сделали с тобой... И от лица ничего не осталось.
Голос Алаярбека Даниарбека дрожал.
— О красавица... и здесь ты закончила свой путь... Осталась бы ты мусульманкой, мужней женой, не занималась бы делом, неподобающим женщине.
— Довольно, — оборвал доктор, — о мёртвых говорят только хорошее. Помоги же избавить от зубов гиены то, что от неё осталось, от замечательной женщины и человека!
— Кто же отомстит за тебя? — несколько патетично воскликнул Алаярбек Даниарбек, когда вырос над наспех вырытой могилой земляной холмик.
Затем он забросил кетмень на крышу и поспешил за доктором.
Проходя через первый двор, Пётр Иванович внезапно выругался, выхватил из кобуры наган и разрядил его в крадущихся вдоль стены гиен.
— Метко! — сказал Алаярбек Даниарбек.
Покусывая ус, доктор смотрел пустыми глазами перед собой.
Он уехал из Кабадиана тотчас же. За ним спешил необыкновенно молчаливый Алаярбек Даниарбек.
Пылевой буран обрушился внезапно на землю. Шёл он рыжей стеной, песчинки, пыль залепляли глаза, хрустели на зубах. Стало почти темно. Порывы ветра едва не сшибали всадников с седла. Кони шли, низко опустив головы. Солнце превратилось в тускло мерцавший красный поднос.
Бешеная буря породила зловещую иссиня-чёрную тучу. Она придавила степь, и в наступившем сумраке обжигала землю неистовыми вспышками молний. Гром грохотал тысячной канонадой.
На лицо доктора упало несколько капель дождя, не принесших ни свежести, ни облегчений, но смешавшихся со слезами, которых никто не видел.