— Ты всё взял, грабитель! Своего грабишь, собака. Ты сам своим топором ногу свою рубишь.
— Болтай. Когда становится плохо, не поддавайся немощи. С врагов головы снимай, с друзей шкуру сдирай, а за «собаку» я тебе пару шампуров добавлю. Говори, где ещё деньги! Что ты, дорогой, их бережёшь?! Золото блестит, а счастья не дает! Хе-хе. Сам видишь! Ну, не скупись, дорогой.
Но Тешабай ходжа только стонал.
— Эй, Кульмат, — приказал Батырбек Болуш, — а ну-ка дай ему еще горяченьких.
Только теперь Шакир Сами и его товарищи обратили внимание на сидящего рядом на земле широкоплечего детину. Небольшой тонкой досочкой он раздувал в мангалке пламя раскалённых углей, на которых лежали шашлычные шампуры.
— А ну-ка! — приказал Батырбек Болуш.
Детина поднялся и, держа тряпкой раскалённый докрасна железный стержень, наклонился над баем.
Суровы были степняки, много жестокостей видели на своём веку, но и они не выдержали и отвернулись. Шипение, запах горелого человечьего мяса донеслись до них одновременно с воплем боли.
— Что? Отворачиваетесь? — вкрадчиво спросил Батырбек Болуш. — Не нравится? Идите сюда, почтенные старички, садитесь. Я не гордый, я ласковый человек. Хочу посоветоваться...
Под вопли истязуемого проходило это страшное совещание. Батырбек Болуш ласково разъяснял старейшинам селения Курусай:
— Обиду и поношение нанесли вы господину главнокомандующему. Приказали сыновьям покинуть войско. Достойны вы тяжёлого наказания, но милостив зять халифа. Даровал он вам прощение.
Старики облегченно вздохнули. Они нисколько не сомневались, что час их пришёл, что расплата за их непокорность и строптивость явилась в лице Батырбека Болуша, что все жители — и стар и млад — кончили свой жизнен-ный путь, и хоть лица их оставались невозмутимо спокойными, но внутри у них всё переворачивалось в безысходной тоске.
Батырбек Болуш продолжал:
— Мы прибыли осведомить вас об этой высокой милости…
Старики встали, отвесили поясные поклоны и пошли было к воротам.
— Нет, нет, — заулыбался Батырбек Болуш, — садитесь. Теперь у меня есть к вам маленькая просьбица.
— Мы слушаем вас, почтеннейший! — медленно, с достоинством проговорил Шакир Сами.
— Просьба моя такова. Мои воины устали. Мои воины голодны.
— Мы знаем долг гостеприимства, — скрепя сердце сказал Шакир Сами.
Но Батырбек Болуш остановил его, подняв свою холеную руку:
— Мои воины-газии — борцы за веру. У меня с собой семьдесят восемь послуживших аллаху воинов. Каждый воин должен сегодня сытно кушать и мягко спать. Каждому воину да прислуживают почтительно и любезно, и пусть им ваше грязное и вонючее селение покажется сегодня райским садом.
Старики переглянулись. Настроение их испортилось.
— Окажите гостеприимство воинам, уложите их спать, накормите вдоволь их коней.
Старики опять встали, но Батырбек Болуш вновь их усадил:
— Есть у меня и ещё одна маленькая просьба.
Все насторожились. В наступившей тишине снова раздались стоны Тишабая ходжи, и все вздрогнули.
— Увы, вот к чему ведет недостойное упрямство, — как бы между прочим заметил Батырбек Болуш и вздохнул, — есть у нас еще одна просьба, очень ничтожная просьба: мы покинем вас скоро и пустимся в далёкий путь на свершение подвигов во имя веры. Предстоят нам неисчислимые лишения и трудности. И мы просим вас снизойти к нашим скромным нуждам. Завтра утром вы пригоните трижды семьдесят восемь баранов. Пусть это явится вашим «суюнчи» в благодарность за радостную весть о милости к вам главнокомандующего, зятя халифа.
— Пощади, господин, — заволновались старики, — мы — нищие, голодные. Разве мы имеем достаток вроде него, — и они посмотрели в сторону корчащегося в муках Тишабая ходжу. — Он бай, он ради богатства в свои семь глоток собирает, а бедняк с бедняком делится. Видит аллах всеблагой, у нас нет столько баранов.
— Э, аллах! Да наш аллах всеблагой отлично знает, что у вас бараны есть.
— Мы с голоду помрём, детишки помрут.
— Распустили сопли, старье. Забыли, кто мало ест — мало будет есть, кто много ест — глину будет жрать. Хо-хо!
В восторге от своего остроумия Батырбек Болуш схватился за живот и громко расхохотался. К счастью, хохот заглушил слова Шакира Сами:
— У кабана плохая шея, у злого плохая шутка.
— Ну, повеселили меня, беззубые, можете идти, — наконец смог выговорить Батырбек Болуш, милостиво отпуская старейшин.
Когда старики уже стояли, растерянно дергая свои поясные платки, Батырбек Болуш добавил:
— Да принесите по одному николаевскому червонцу, что зашыты за пазухой у ваших баб. Идите, а то я прикажу своим молодцам у них пошарить.
Старики что-то хотели сказать, но он поднял руку и обратился к детине, всё ещё возившемуся с раскалёнными шампурами.
— Ну, как здоровье господина упрямца?
Вместо ответа детина осклабился и спросил:
— Прикажете ему голову отрезать, или как?
— Оставь ему голову на шее, с него хватит и калёного железа. Только вот что, — с подчёркнутым беспокойством проговорил Батырбек Болуш, — завтра перед рассветом разожги угольков и приготовь побольше шампуров. Боюсь, тебе, извергу, найдётся работа.
Он так взглянул на старейшин, что они ошалело попятились. Засеменив старческими ногами, задребезжав по земле посохами, они поспешили со двора.
— Да! — остановил их окрик.
Они все нехотя, с отвращением оглянулись. Горбун стоял на краю айвана, упёршись руками в бока и широко расставив ноги.
— Эй, старье, у вас тут в Курусае испокон веков женщины и девки безбожно не закрывают лица, а что-то не успели мои воины явиться в ваш навозный рай, ваши замарашки-гурии стали от них нос воротить, личики камзольчиками закрывать. Нехорошо, нехорошо! Скажите им, чтоб относились поласковее...
После ужина дехкане собрались под покровом ночной темноты у Шакира Сами. Безмолвными тенями они проскальзывали во двор и так же безмолвно садились прямо на землю. Кишлак уже погружался в сон. Царила тишина. Только откуда-то доносился горький плач, возбужденные возгласы да взрывы визгливого смеха. Над холмом, где стоял байский дом, поднимался столб оранжевого сияния. Оттуда неслись пьяные возгласы, женские голоса и приглушенные звуки дутара. Господин курбаши изволили отдыхать...
— Где Махкам? — спросил в темноте Шакир Сами.
— Он мёртвый.
— О боже!
— К жене Махкама пошел один, Махкам его не пускал.
— Мои дочери убежали в степь, — сказал другой голос, — бедные дрожат там от страха.
— У Захида Кривого такое сделали, такое...
— Плачут все в доме вдовы.
— Они звери, дай им волю, не пощадят малолетних,
— Что делать, что делать? Если он с нашим баем такое сделал, разве смилостивится над беспомощными, беззащитными?
Голоса нарастали и слились в общий гул.
— Тише, — сказал Шакир Сами, — посоветуемся. Рассуждение одного, как сила одного, рассуждения десяти, как сила десяти, только прикусите палец, не шумите, батырболушские соглядатаи рыскают вокруг. Нам нет дела до Тишабая ходжи. Баран съедает траву, а волк барана, и каждый наполняет свой желудок с алчностью, — сказал мудрый Насир-и-Хисроу... И пока волк грызёт барана, траве передышка... Воспользуемся передышкой....
Не дожидаясь, когда все замолкнут, он продолжал:
— Они в наших домах, они едят из наших мисок, они смотрят на наших жён, они задевают наших дочерей, правильно я говорю?
— Правильно, — послышались слабые возгласы,
— Они называют себя газии, они не газии, они псы.
— Правильно!
— Довольно терпеть нам притеснения, обиды.
— Что делать?
— Слушайте: в каждой хижине сидит один разбойник...
— Но у них сабли, винтовки.
— Отберём у них сабли, винтовки.
— А после придут мстители — от нас не останется и дыхания,..
— Кто трус, пусть с его женой спит басмач, пусть дочь его обесчестит басмач.
— Нет.
— Что делать? Что делать? А?
У кого-то вырвалось подобие рыдания.
— Какая там баба вздыхает?