— Да они и одного человека не выдержат, эти гупсары, — проговорил Гриневич. — А у нас ещё винтовки, пулемёт, диски.
— Да, — сказал перевозчик, — командир один садись, я помогать буду.
— Нет, — закричал Шукур-батрак, — я переправлю командира.
— А если ещё одного взять? — спросил Гриневич.
— Нельзя.
— Тогда, — проговорил Гриневич, — переправим Жаннат. — А вдруг на той стороне басмачи?! — с тревогой перебил он сам себя. — Нет, переправлюсь я первый. Шукур, ты сможешь переплыть за ними?
— Да, командир, — Шукур-батрак показал в ослепительной улыбке свои зубы. — Конечно, командир... Садись, командир...
— Кузьма, смотри тут в оба...
— Слушаюсь, Лексей Панфилыч.
Переправлялись при неверном свете звезд... Гупсары, как и предполагал Гриневич, продавились под тяжестью его и Шукура, и они лежали наполовину в ледяной воде, В чернильной тьме трудно было даже понять, движется зыбкий плот или стоит на месте. Только временами звёзды исчезали за какими-то тёмными тенями и становилось понятно, что стремнина мчит их куда-то в неведомое. Всё громче, всё грознее шумела река на камнях, а Шукуру-батраку никак не удавалось нащупать ногами отмель. Но тут из-за чёрного края горы выскользнула луна и закачалась над каменным уступом. Гриневич понял: это струи воды швыряют и качают гупсар. Засеребрилась плещущаяся, вся в белых барашках водная полоса, упирающаяся в приречные тёмные скалы, под которыми светилась блестящая полоска бурунов. Рёв приближался.
— Великий бог! — пробормотал в воде Шукур. Он уже совсем сполз с гупсара и, напрягаясь, плыл, толкая его из стремнины.
Плот завертелся на месте, и Гриневич схватился одной рукой за ремень. Другой он прижимал к себе пулемет и диски. Что он думал в тот момент, он не помнит. Все физические, все душевные силы он употреблял на то, чтобы удержаться на плоту и не растерять оружия. Привело его в себя только то, что за гупсаром выплыла голова коня, и лошадиный глаз, большой и блестящий, смотрел на него спокойно, благодушно.
— Ой, ой, плохо, — громко сказал Шукур-батрак. Он отчаянно барахтался в ледяной воде.
Рёв нарастал.
«Интересно, можно ли выбраться из трубы? — почему-то очень хладнокровно подумал Гриневич. — И долго человек может выдержать в такой ледяной ванне? В ванне? Почему в ванне? Где мы сейчас видим ванны? Чепуха какая-то?»
— Молодец! — закричал вдруг Шукур.
Плот так тряхнуло, что руке, державшейся за ремень, стало больно до рези в плече.
Гупсары скрипели о гальку. Кругом мирно плескалась вода, прозрачная до того, что камни на дне мерцали фосфорическим светом.
— Молодец, Шукур! — кричал батрак, — ой, Шукур, молодец!
Он прыгал по галечной отмели, и во все стороны в лучах луны от него летели стеклянные брызги. Шукур хлопал себя по бедрам, прыгал и восклицал:
— Ай, Шукур! Ай, батрак! Молодец!
— Не шуми, — вдруг спохватился Гриневич. — Привлечём внимание. Зачем кричишь?
— Ай, извиняюсь, — сразу же перешёл на шёпот Шукур-батрак. — Ой, забыл. Обрадовался. Волей аллаха избавились от гибели!
Он весь дрожал не то от холода, не то от пережитого испуга.
Река снесла плот вниз. Огни факелов чуть мерцали где-то очень далеко вверх по реке. Гриневич и Шукур долго пробирались среди зарослей, скал, осыпей, пока вышли на берег против кишлака Ширгуз.
— Здесь, — сказал Шукур-батрак.
— Почему ты думаешь? — удивился Гриневич. Другой берег тонул во тьме. Ни пламени факелов, ни огоньков фонарей.
— Ты не ошибся?
— Нет, — уверенно ответил Шукур. — Вот здесь хижина наших чабанов. Он показал на мазанку, кое-как сложенную из плитняковых глыб.
— Где же все? — спросил вслух Гриневич и навёл бинокль на другой берег... Но в стёклах шевелились только чёрные и серые пятна. Высоко наверху, очевидно, в домике кишлака, чуть теплился огонек. Река глухо ревела, ворочая по дну камни и гальки. Холодом тянуло от воды.
— Ну, я пошел, — сказал Шукур-батрак.
— А куда? — встрепенулся Гриневич, стараясь превозмочь озноб. В промокшей одежде он продрог на ветру.
— Пойду к Жилищу Дивов. Оттуда поплыву... Отсюда нельзя... снесёт далеко.
Промолчав, он прибавил:
— Раз... раз. Возьму красавицу и приплыву.
— Ну, давай, действуй, помогай. Ты молодец, отблагодарим тебя.
— Э, мне денег не надо. — Ты человек от Ленина! Я тебе помогаю от всего сердца, потому что ты человек Ленина,
Дрожа в мокрых лохмотьях, отбивая дрожь зубами, Шукур-батрак пожал закоченевшей рукой руку Гриневича.
— Я быстро.
Он побежал по берегу вверх по реке и вдруг вернулся.
Командир! я их перевезу... а потом… можно мне с вами?..
— Куда же?..
— Пусти меня в Красную Армию... Мне теперь нельзя жить в Шургузе.
— Почему?
— Ала... Родственники Алакула.
— Что? Какие родственники?
— Они станут мстить.
— Да ты говори яснее.
— Алакул был очень старый, совсем старый... Жизнь его достигла предела... и я... его...
— А, — понимающе протянул Гриневич. — Хорошо, я возьму тебя... Беги только скорей.
Обрадованный Шукур-батрак убежал по берегу вверх по реке. Время шло. Однако сколько ни смотрел Гриневич, он так и не мог разглядеть на поверхности всё ещё озарённого луной Вахша гупсара с Шукуром-батраком.
На противоположном берегу у переправы незаметно было никакого движения.
Время тянулось ужасно медленно. Луна обошла небосклон и скрылась за вершинами гор. Стало совсем темно.
Потух и огонек в Ширгузе.
Несколько раз Гриневич вскакивал и, продираясь сквозь кусты, карабкаясь по камням, шёл вверх по берегу.
Снова он возвращался к переправе, напряжённо вглядывался в поверхность реки, в берег на той стороне.
Ни огонька, ни звука.
Гриневич понимал, что ему надо спешить, что надо искать красных конников, что он как командир бригады не может, не имеет права задерживаться здесь.
И не мог уехать.
Он ничего не понимал, строил самые невероятные предположения. Все могло случиться. Утонул Шукур-батрак? Басмачи ворвались в Ширгуз? Что же случилось на самом деле?
Светало.
Тяжело шагая свинцовыми ногами, Гриневич пошёл к коню, пасшемуся на луговине, отогнал его в заросли боярышника и залёг сам.
Когда окончательно рассвело, он долго изучал переправу, берег, кишлак в бинокль.
— И всё же он так ничего и не обнаружил. Переправа оставалась пустынной. Никто не показывался на тропинке, ведшей в кишлак.
Шукур-батрак, Жаннат, Кузьма исчезли.
Глава пятнадцатая. ПУТЬ НА КАБАДИАН
Пламя костров сигнальных
спорит ночами со тьмой.
Ду Фу
Почему ты и ненавидишь,
и сочувствуешь,
Почему ты и соболезнуешь,