Он сидел на ранце в излюбленной позе: закинув ногу за ногу. Вздохнув, извлек из-за пазухи сухарь, грыз, обдирая десны.
— Скажите на милость, мы должны прятаться от немцев в собственном доме, — рассуждал он.
— Кончай бузить, — одернул его кто-то из бойцов. — Не время.
— Кто это сказал? — отозвался одессит, привстав.
Все молчали, занятые своими думами, и он принял прежнее положение.
— Никто. Я так и знал, что мне послышалось.
— Ты, одессит — ясновидец, ну-ка скажи, докель будем заманивать ганса? — обратился к Яше сосед. — Не пора шарахнуть по нему?
— А, Петро, это вы собственной персоной?
Запихнув недогрызенный сухарь в карман шинели, Яша готов был съязвить, но осекся: у Петра было бледное, осунувшееся лицо, мешки под глазами, две глубокие бороздки обозначились вокруг потрескавшихся на морозе губ.
— Старики остались в деревне под Минском, — озабоченно сказал Петро. — Боюсь за них.
— Да зачем немцам твои старики? Что они революционеры, или, скажем, вот как я, члены МОПРа, — нарочито бойко сказал Яша, но дрогнувший голос выдал его, и он тихо добавил: — Да, под немчурой осталось много народу…
— Отец — коммунист, мать на выставку в Москву два раза ездила, медаль привезла. Она в области первая доярка, стахановка.
— У нас, братцы, своя тактика, — вмешался в разговор Веревкин. — Кутузов заманивал, заманивал французика, а потом голову отсек. Все делается по плану, не верю, чтобы не было у нас силы остановить Гитлера!
— Тактика… Так недолго Москву потерять, — зло произнес Петро. — Она же рядышком, поди километрах в ста.
Не выдержал Яша, вскочил, склонился над Петром.
— Ты… ты Москву не трогай!
Петро поднялся с земли, встал, широко расставив ноги.
— Душа болит, понял? Все отходим и отходим, будет когда-нибудь конец, уже пол-России оставили.
В душе Асланбек занял сторону Петра. Положил автомат на согнутые в коленях ноги, провел ладонью по короткому прикладу.
Идут и идут на фронт войска, а остановить немцев не могут. Значит, сила у них большая, если сумели подойти к самой Москве. Подумать только, Гитлер угрожает столице Советского Союза. Вот и они сегодня ночью займут рубеж. Смогут ли выдержать, удержать позицию? — Обязаны. А те, кто от самой границы отходят, — не обязаны были. Кто знает, будет ли он еще жив, когда мать получит его письмо? Не следовало ему писать, что едет на фронт, зальется слезами… Хотя пусть в ауле знают: сын Хадзыбатыра воюет, да и матери будет чем гордиться. Она, наверное, ночами не спит, ждет, о еде не вспомнит, говорит: «Нет, нет, я ни за что не притронусь к тому, что любят сыновья».
В сарае продувало, и Асланбек поднял воротник шинели.
— Читали про красноармейца Суража? Вот это герой! Он в одном бою четырех фашистов уложил, — произнес Веревкин, ни к кому не обращаясь.
— У нас на Урале… Как его там? Сажа, что ли? Одним словом, полно этой фамилии в моих краях, — сказал кто-то.
— Полно, полно, — оживился Яша, — в Одессе, может, полгорода.
— Ох и мастер травить ты, как я погляжу на тебя, — засмеялся Веревкин. — Сосед мне Сураж, на маслобойке мастером был. Чуть не женился я на его сестре. Чудная такая! С косичками, глаза голубые-голубые…
Асланбек поднялся и запрыгал на месте, согреваясь, подумал, что неплохо бы развести огонь. Осмотрелся. В углу сарая стояла бочка. Пнул ногой, и она откатилась.
Петро поднял бочку, без слов поставил на место.
— Э, что это? — нагнулся.
— Клад — на двоих! — крикнул Яша.
— Точно, — Петро потряс в воздухе тридцатками.
Но все остались безучастными к находке, и Петро запихнул деньги в карман шинели, но тут раздался голос Асланбека.
— Положи.
— Пропадет добро, — возразил Петро.
— Ну!
— Ты не ори!
Асланбек пошел на Петра, тот что-то пробурчал, бросил деньги на землю, прошелся в задумчивости по сараю, поставил на место бочку.
Сержант молча отодвинул бочку; присел, собрал с земли деньги, на виду у всех пересчитал.
— Шестьсот рублей. Красноармеец Каруоев!
— Я, — Асланбек вытянулся перед сержантом.
— Передадите товарищу замполиту.
— Зачем?
— Возьмите…
Не протянул Асланбек руку, глаза застыли, губы искривились, посинели.
— Пожалуйста, Бек, — тихо произнес сержант. — Могут врагу достаться наши деньги.
Расслабился Асланбек, взял:
— Слушаюсь!
— А ты, Петро, не хватай, что под руку попало.
Сержант надел варежки…
— Так деньги…