— Не надо, — взмолилась сестра.
— Ну, хорошо, раз не надо, так и не будем, — брат закрыл глаза.
Мария пригладила ему волосы, концом фартука провела по вспотевшему холодному лбу. Ей показалось, что он уснул, но стоило пошевелиться, как Никита беспокойно заворочался:
— Мария, не оставляй меня…
— Я здесь, — она склонилась над изголовьем.
— Кажется, я умираю, — прошептал больной.
У нее защемило сердце.
— Господи, о чем ты говоришь, — сквозь слезы произнесла Мария. — Тебе просто плохо.
— Ты знаешь, что?
— Нет, Никита.
— Я убью немца! Одного… С меня хватит одного.
Мария со страхом посмотрела на брата, он приоткрыл глаза.
— Ты подумала, я сошел с ума? Твой брат желает отомстить за нашу маму, за всех убитых…
— Ты говоришь совсем не то, что надо, — простонала женщина. Она нашла сухую руку брата и стала целовать, обливаясь слезами.
— Я хочу исполнить перед смертью свою песню. Она есть у каждого человека. Ты знаешь, мне не удалось до сих пор спеть ее. Собери меня в дорогу.
Мария испуганными глазами смотрела на больного, чувствуя, что теряет сознание.
— Ты очень похожа на мать, — он спустил ноги с постели. — Помоги… Я желаю убить немца, — он сунул руку под подушку и вытащил нож в черном сафьяновом чехле.
— Ох! — Сестра в ужасе отшатнулась.
Старик поднялся с кровати, сделал несколько шагов к двери и рухнул на пол.
Хоронили Никиту Коноваленко на рассвете следующего дня. Когда брата опустили в могилу, Мария не плакала. Она слушала Дзаге, путавшего осетинские слова с русскими. Спасибо, Фатима оказалась рядом и пересказывала.
— Твое горе разделяем и мы… Теперь ты наша родственница, — произнес громко Дзаге. — Брат, похороненный на осетинской земле, породнил нас… Если желаешь, мы построим тебе дом такой же, как у всех. А когда окончится война, сама решишь, остаться тебе в ауле или нет… Я давно молю бога взять в жертву мою жизнь и пощадить молодых, ушедших на войну. Но он не милостив ко мне…
Всю ночь Мария не сомкнула глаз, вязала без отдыха, а под утро кинулась к кровати, на которой умер брат, обхватила подушку и зарыдала.
Наплакавшись, взялась перестилать постель и нашла под матрацем знакомый с детства истертый кожаный кошелек матери. Снова заплакала глухо, в подушку.
Очнулась, когда во дворе уже совсем рассветало. Разжала онемевшую руку, и на пол упал кошелек. Сердце подсказало ей открыть его. Марийка подняла кошелек, и словно к ней прикоснулись теплые руки матери.
Собравшись с духом, открыла и нашла в нем записку:
«Милая сестра, прости своего Никиту, если он обидел тебя когда-нибудь. Не сумел я дать тебе счастья. Немец, проклятый душегуб, помешал, исковеркал нашу тихую жизнь. А много ли надо было нам? Вот что, сестра моя, в кошельке монета. Этот царский червонец перешел к матери от нашего деда. Сохрани его, как память… Прощай, моя Марийка. Твой брат».
Тут силы оставили ее, и она опрокинулась навзничь.
Неизвестно, сколько она была без сознания. Когда пришел Тасо, то застал ее на полу.
В тот же день бригадир и Дунетхан отвезли Марию в больницу, а перед тем, как вернуться в аул, зашли к Барбукаеву.
Секретарь внимательно перечитал письмо Никиты сестре, взволнованно заходил по кабинету.
— Сколько трагедий…
Секретарь позвонил в больницу и справился о Марии. Ему ответили, что ее отправили в город, но на выздоровление надежд почти никаких.
Барбукаев повесил трубку.
— Враг разметал людей по земле, исковеркал сотни, тысячи жизней.
Тасо вспомнил утреннюю сводку и сразу почувствовал испарину на лбу, провел по нему рукой:
— Понять не могу… Враг продвигается вперед.
Барбукаев сложил руки на груди.
— Положение очень серьезное. Конечно, в панику впадать мы не будем, не для этого говорю с вами. Напрячься, с силами собраться призывает нас партия. Дунетхан, ты беспартийная, но о тебе мне говорил Тасо, хорошо, что втягиваешься в дела аула. В стороне может быть только враг… Что пишет Хадзыбатыр?
— Воюет, о сыновьях спрашивает.
Дунетхан смотрела в упор на секретаря.
— Он опять нашел свое место, — потер виски Барбукаев. — Вот что, товарищи, в других аулах народ выделил в фонд Красной Армии продукты из своих запасов. Подумать надо и вам. Знаю, что аул небольшой, можно вместить в шапке. Но сейчас в стране все на учете, все до нитки! Готовиться надо к трудным дням. Мы уверены, что Красная Армия остановит врага.
Секретарь сел за стол, продолжая:
— Но ей надо помогать, не щадя сил. Людям следует это внушать так, чтобы не вызвать в их душах смятения.