— Товарищ старший лейтенант, можно до вас обратиться? — взволнованно произнес Яша.
— Нечитайло, скажите, вы не работали в госстрахе? — спросил старший лейтенант и закурил.
— Товарищ старший лейтенант, как вы могли так подумать обо мне? Всю сознательную жизнь я провел в храме искусства!
Яша задрал кверху палец. Кажется, он еще способен шутить? После пережитого Асланбек молчал. Что теперь будет с ними?
— Кто догадается, какой музе я поклонялся?
Яша украдкой смотрел на старшего лейтенанта.
— Цирку, — кричал кто-то.
— Какая пошлая ерундистика, — воскликнул Яша.
— Кино.
— Ха, — презрительно повел носом Яша.
— Театру.
— С детства не выношу фальши.
— Балету.
— Мамочки, полнейший натурализм, оголенный натурализм, в котором не разобрать, где ноги, а где голова. Моя муза, чтобы вы знали, кобылы.
Взорвался хохот.
— Что бы я смеялся, граждане? Ипподром — моя страсть. Да в Одессе такой ипподром, что в мире нет даже похожего..
Смеялся теперь и старший лейтенант, чем остался доволен Яша: всю игру он затеял из-за него.
— Хватит, — старший лейтенант погрозил Яше: — Ну, земляк, держись, твой прыжок обойдется тебе карцером.
Чмокнул губами Яша, дернул правым плечом, но смолчал, весь его вид говорил: «Идиоты, я вынырнул из-под неба, а что-такое по сравнению с этим карцер?»
День пролетел как во сне, а вечером друзей вызвал майор Чернышев. Они явились к нему. Майор стоял у окна, курил.
— Как вы сейчас себя чувствуете, мушкетеры? — спросил он.
Понял Асланбек, что разговор предстоит серьезный, с опаской посмотрел на Яшу.
— Отлично, товарищ майор, — отчеканил тот.
— По душе вам парашютный спорт?
— Так точно.
— Сколько у вас прыжков?
Чернышев отошел от окна.
— Скоро будет двадцать пять! — не моргнул глазом Яша.
Майор заложил левую руку за спину, а пальцы правой просунул под широкий ремень и стал в упор изучать Яшу.
— Нравитесь вы мне, — произнес майор.
— Спасибо, товарищ майор, — сказал Яша громко.
— Ну, вот что, хотя вы и отчаянные, а придется вас отчислить.
Майор вернулся к окну:
— Чем же вы займетесь?
— На фронт попрошусь, — вздохнул Яша.
— А может, отдохнете, вы же заслуженный человек.
Глаза майора улыбались, он прошелся по кабинету.
— Никак нет, — отказался Яша.
— Понятно… А чем вы занимались на гражданке, Нечитайло, какая у вас профессия?
— Я работал в типографии. Наборщик, печатник, ретушер… Все, что хотите! Стахановец.
Майор побарабанил сильными пальцами по столу:
— Вы призваны накануне войны?
— Так точно!
— Что вы делали в Воронежской области?
— Послали из Одессы… — Яша удивился: «он, кажется, все знает, а спрашивает».
— Зачем?
— Приказали наладить печатные станки.
— Вы владеете немецким?
«Может, он еще спросит о премиальных? Так я их вернул. Пришел в контору и сказал: «Мастер мне подсунул премиальные, а я не жулик, засвидетельствуйте, что государственные деньги возвращаю», — Яша ухмыльнулся про себя, а вслух сказал:
— Знаю немного. Дружил с мальчишкой-немцем, мать у него учительницей была, в одном доме мы жили…
— Где он?
— Утонул… Судорога схватила.
— Так.
Майор прикурил от зажигалки:
— Не буду скрывать: вас следовало посадить на гауптвахту, а то и большее наказание дать. Фронтовики, бывалые люди, не стыдно. Вы отчислены. Идите!
У Яши вытянулось лицо, он сделал шаг к столу, за который уселся майор, приложил руку к груди, но опомнился и вытянулся по стойке «смирно».
— Как же так? Не могу! Я же… А кто будет Одессу освобождать? Не желаю! То есть…
Майор подошел к Яше, покрутил пуговицу на его гимнастерке, сказал:
— Хотел рекомендовать вас в партизанский отряд, но доверия нет, фокусничаете. Понятно?
— Так точно!
У Асланбека горело лицо, он опустил глаза.
Двое суток прошло после ранения друзей.
2
В светлой и просторной комнате жили сыновья Дунетхан. Каждое утро, на рассвете, мать открывала ставни, распахивала окна, и первый луч солнца в обнимку с легким ветерком, еще не растерявшим запаха голубых ледников, мягко вливались в комнату.
Она доила коров и ставила на подоконник глиняный кувшин с парным молоком.
Но все это было до войны…
С тех пор, как в жизнь ворвалось горе, она старалась не думать об этой комнате, и все-таки, нет-нет, да и заглянет туда, правда, не переступая порога, потому что сразу же начинали душить слезы. Разве могла она спокойно смотреть на застланные кровати? У среднего окна стоял широкий стол на толстых квадратных ножках. Перед самой войной Хадзыбатыр купил его в городе. Слева от стола — шкаф с застекленными дверцами. На полках книги…