Немцев к Москве не пропустим, пусть и не думают, а вот с морозами нет сладу. В Осетии о таких холодах и не подозревают, расскажи — не поверят аульцы.
— Бек, милый, где ты там?
Кого это принесло?
— Аль оглох ты?
Это командир отделения Матюшкин, а кто с ним?
Узнал по голосу старшину. К начальству надо вылезать.
Шагах в пяти двое, в маскхалатах, склонились над станковым пулеметом. Оказывается, пока сидел в окопе, выпал снег, в воздухе кружились крупные снежинки. Высоко задирая ноги, направился к командирам.
— Подсоби, — попросил его старшина. — Рукавичку жалка, выронил, мать ее так.
Втроем перенесли пулемет в траншею, установили в ячейке Матюшкина, накрыли маскхалатом. Варежками стряхнули с себя снег. Против обыкновения, старшина не уходил что-то, отстегнул от пояса фляжку, глотнул из нее, крякнув, провел ладонью по усам.
Матюшкин выжидательно смотрел на него, но старшина повесил фляжку на место, проговорил:
— М-да… Такое вот дело.
Асланбек и Матюшкин переглянулись: что случилось со старшиной: расчувствовался, разговорился.
— У нас печь — не печь, а домна целая. Приеду, бывало, зимой из лесу, а жинка уже ждет.
Закурил старшина, предложил и Матюшкину, но тот отказался.
— Эх, полежать бы еще разок на печи…
Матюшкин притронулся к фляге, с надеждой, дрогнувшим голосом спросил:
— Полная?
— От ангины средство… Горькое, как хина.
— И у меня что-то болит, — покашлял.
— Пройдет. Ртом не дыши. Ладно уж, держи.
— Спасибо, землячок, — Матюшкин, хлебнув, крякнул.
— А где Яша? — спросил старшина. — Распустил ты, Матюшкин, подчиненных, — передал флягу Асланбеку.
— Сейчас был здесь.
Асланбек запрокинул флягу над ртом.
Старшина взял флягу, она была почти пуста, буркнул.
— Непорядок у тебя, товарищ командир!
Ему было неприятно, что Матюшкин догадался о спирте.
— Ты, Матюшкин, был пулеметчиком?
— В финскую.
— Так… Где все же одессит?
— Он как волк: ночью не спит, овцу ищет, — сказал Асланбек. — Не уйдет далеко.
Матюшкин засмеялся.
Вылез Асланбек из траншеи, осмотрелся и сам не зная почему, пошел по следу, углубляясь в лес, пока за деревьями не увидел друга. Но прежде он услышал его тяжелое дыхание, Яша что-то волок по снегу к воронке.
Присмотрелся Асланбек: убитого тянет.
— Князь, ты?
Не выпуская убитого, Яша присел, дышал так, что грудь вздымалась.
— Семь дел отложи, а покойника в последний путь проводи, — проговорил одессит и встал.
Отворотясь, Асланбек подхватил убитого за ноги, поволок:
— Спасибо тебе, Бек, думал, не осилю один.
Убитого опустили на дно воронки. Первым наверх выбрался Асланбек. Устало уронил голову на руки, закрыл глаза. Вот так похоронят и его, и Яшу, всех… Никто не останется в живых, если командиры не придумают, как остановить немцев. Во взвод дали пулемет. Где его взяли? Старшина же ругался, что оружия не хватает, куда только смотрят интенданты? В соседней роте, наверное, больше негде. Значит, надо ждать наступления на их участке.
— Старость — не радость, — сказал Яша и уселся рядом с другом.
Отдышавшись, сам закурил и Асланбеку протянул тощий кисет.
Правда, что табак успокаивает. Не затягиваясь, Асланбек задерживал дым во рту. Что в нем находят хорошего? Покашлял, но не бросил «козью ножку».
В двух шагах на снегу что-то чернело. Асланбек шагнул широко: портсигар. Повертел в руках находку, нажал на красную перламутровую кнопку, портсигар раскрылся. Под резинкой, поверх папирос лежала фотокарточка. Мальчишка лет десяти, в бескозырке и матроске, смотрел на Асланбека доверчивыми глазами. Под фотографией записка. Развернул:
«Дорогой товарищ! Очень тебя прошу, не сообщай о моей смерти домой. Пусть сын верит, что его отец жив. А ты, товарищ, бей врага и, когда придешь в Берлин, напиши оттуда моему сыну письмо про то, что его отец, Николай Матвеевич Поляков, погиб в Берлине. Вот и вся моя просьба к тебе, живому».
Похоронят, и в Цахкоме не узнают, где его могила. Могут и не похоронить. Прежде чем закрыть портсигар, Асланбек долго смотрел на фотографию, еще раз перечитал письмо и не удержался, беззвучно заплакал.
Яша положил ему на плечи несгибавшуюся в локте руку, скорее самому себе сказал:
— Ничего. И на нашей улице будет праздник. Эти счастливые, землей их укроем. А сколько убитых лежат под снегом? Найдут ли их в лесах, болотах? Эх, мамочка родная! После войны меня будут ждать, а мои кости… Ну и дела, жуть! Нет, вот победим гадов, вернусь сюда, все могилы отыщу, своими руками памятники установлю. В Берлине на самой большой площади надо будет поставить мраморные плиты, не черные, а белые, и выбить на них имена погибших и заставить фрицев выучить эти имена, до единого.