Асланбек подтянул голенища сапог. Чудак Яшка, о чем думает. Если останусь жив, вернусь в аул и всех мальчишек буду учить стрелять, ползать по-пластунски, чтобы все умели воевать, тогда никто не сунется.
Пришел старшина с Матюшкиным, не говоря ни слова, забросали воронку оледеневшими глыбами.
Едва хватило сил укрыть тела землей.
— Бумага у вас есть, товарищ старшина? — спросил Яша.
— Зачем?
— Напишите: «Они стояли насмерть!» Не забудьте поставить в конце восклицательный знак.
— А фамилии как же? — спросил Матюшкин.
— Где медальоны? — старшина протянул Яше записку: он добавил от себя: «16 ноября 1941 г., Ракитино».
— У меня, — ледяным тоном произнес Яша, вытащил из-за поясного ремня варежку, засунул в нее записку и положил на могилу, а сверху накрыл каской.
— Как написать о них? — спросил старшина голосом, утратившим обычную повелительность.
— Зачем спешить? — произнес Яша.
— Да нет, Яша, нельзя… — попытался возразить старшина. — Приказ на этот счет строгий.
— Нам с вами, товарищ старшина, и без того очень трудно, а вы хотите еще быть вестником горя… — Асланбек вытянул руки вдоль тела.
— Узнает мать горькую правду, наплачется… — Старшина махнул рукой.
— Плакать будет и ждать все равно будет! — жестко сказал Асланбек.
Он продолжал стоять по команде «смирно» с непокрытой головой…
— Может, не пошлем… похоронки? — тихо произнес Яша и надел шапку.
— Как так? — посуровел голос старшины.
— Пусть ждут, — пояснил Яша. — Все же легче.
— Рубить, Яша, так одним махом!
— Жестоко!
— Война…
Минута молчания была последней почестью погибшим.
Возвращались гуськом. У траншеи их ждала Галя. Завидев, воскликнула:
— Куда вы пропали? Пришла в гости к ним… — осеклась.
Никто не ответил, лица бойцов были суровы, непроницаемы.
— Князь, держи, — Галя протянула письмо. — Яшенька, что-нибудь случилось? — Голос у нее робкий.
— Прости, родная.
Яша развел руками, вынул кисет, он оказался пустым, попросил у Матюшкина закурить:
— Устали мы…
Матюшкин протянул «козью ножку» всего на две затяжки, да и то неглубоких. Девушка с укором посмотрела на него. Обжигая пальцы, Яша затянулся:
— Счастливый человек ты, Бек, — в его голосе прозвучала горечь. — Тебе пишут, помнят чернявого где-то.
Но Асланбек не услышал его, он дрожащим от волнения руками развернул треуголку: «Здравствуй, дорогой мой брат…»
Письмо было от Фатимы, он сразу узнал ее почерк.
— Матюшкин, давай я закурю, — попросил он.
— Эх, мужчины вы плюгавые. Табак надо свой иметь, а не ждать, когда подадут.
— Не говори много.
Асланбек не отрывал глаз от письма, строчки плясали, и он не мог совладать с собой.
Порывшись в санитарной сумке, Галя извлекла кисет, туго набитый махоркой:
— На, это я для раненых держу.
— Не надо тогда, — Асланбек отвернулся.
— Бери, бери, у меня еще есть… иной уже умирает, а просит табачку.
Галина рука осталась вытянутой вперед.
— Милая, прости его, не курит он, добрая ты наша.
Яша пытался улыбнуться ей, но на лице получилась жалкая гримаса:
— А потом, он невоспитанный горец.
— Сестричка, отдай мне кисет, не пропадать же добру, — попросил командир отделения.
Девушка отдернула руку, надула губы, сунула кисет в сумку, одарила Матюшкина таким взглядом, что он отступил.
— У-у… Глядите на нее, какая сердитая.
— А ты, оказывается, с характером, — с одобрением сказал старшина. — Это хорошо, молодец.
— Не для меня табачок…
Матюшкин выразительно посмотрел в сторону Яши.
Топнула ногой девушка:
— Не смейте! Как вам не стыдно!
Обхватив за плечи Галю, старшина успокоил:
— Ты что-то сегодня не такая?
Девушка заморгала, чуть не заплакала.
— Устала, сил уже никаких нет.
— Ступай в санчасть, заберись в тепло и выспись.
— Ага, а тут кто будет? В третьем взводе двое обморозились.
— Понятно. На нас не сердись, убитых хоронили.
Скосила Галя глаза на Матюшкина, тот сник, пошел к пулемету. Старшина зашептал Гале на ухо: