Выбрать главу

Семен мял в руках шапку, переминаясь.

— А меня, значит, величать Михеичем… А ну, Семен Егорыч, давай разденем гостя да на лежанку уложим, пусть отогреется. Куда же тебя ранило?

В сознании Асланбека все перемешалось: мать, родник, пес, взвод, комиссар… Джамбот. Он опять потерял сознание.

Пришел в себя на печи. Сразу же пошевелил ногами: целы. Поднял кверху руки: тоже. Что же случилось с ним? Послышались шаги, и он приподнялся на локтях.

— Ай да Илья Муромец! Отоспался? Сутки ты храпел. Ну, когда так, значит здоров, — обрадовался дед.

Присел Асланбек, посмотрел на Михеича.

— Где я?

— В деревне.

— Немцы есть?

— Были.

— Наши далеко ушли?

— Не очень, догнать можно, если захочешь.

— Спасибо, Михеич.

— Не надо… Понял?

Мягко ступая, дед вышел.

Асланбек улегся на спину, попытался вспомнить, что же случилось с ним…

…В полночь скрытно снялись с позиций, прошли через вымерший город на окраину, к дороге… Он помогал артиллеристам катить руками заряженное орудие стволом к неприятелю. Что же было потом?

Снялись с позиций… быстрым шагом шли по улицам…

А дальше?

Катили орудие…

Неторопливый, деловитый голос лейтенанта: «Приготовить гранаты».

А потом, потом?

Орудие.

Гранаты.

«Ура-а-а!» Что-то вспыхнуло перед ним, и… Что было потом, как ни силился, не мог восстановить в памяти.

В избе неслышно появился Михеич; он бережно нес перед собой миску.

— Сейчас, миленький, мы тебя накормим.

Поставил миску на стол, потер руки:

— Семен Егорыч говорит, что ты контуженый. А он у меня ученый, все знает. Видать, так, потому что искал я на тебе свежую ранку да не нашел, слава богу.

Асланбек свесил голову сверху:

— Спасли вы меня…

— Господи, кончай ты молиться на меня.

Дед протянул миску:

— Кушай, потом липовым чайком напою.

— Подожди, отец.

Асланбек отстранил руку с миской, он не чувствовал голода:

— Мне надо уходить к своим.

— Понятное дело, опасно тебе оставаться здесь, того и гляди, заявятся немцы.

— Помоги, Михеич.

Посмотрел снизу вверх старик, с расстановкой сказал:

— Стар я уже, глуховат, глаза плохо видят, — дед прищурился. — Придет ноченька, Семен Егорыч проводит тебя в путь-дорогу, он все тропинки знает, догонишь своих. Не думаю, чтобы далеко ушли, утром слышно было, как пушки ахают.

Проглотил Асланбек ломтик ржаного, быстро опорожнил миску, маленькими глотками выпил из кружки душистый чай с леденцом. Наевшись, сполз с печи, прошелся по комнате, вначале неуверенно, потом быстрей, так что половицы заскрипели: «к своим, к своим…»

Остановился у окна, затянутого причудливыми узорами, но тут же снова заходил по комнате.

Дед устроился под образами. Орудуя шилом и иглой, чинил валенок, изредка бросая на Асланбека взгляд через плечо, и когда тот в изнеможении опустился на стул, отложил работу, снял очки.

— Михеич, дорогой, отправь меня сегодня, сейчас! Где Семен?

— Непоседа наш Семен Егорыч… Давеча ушел, не открылся куда. Теперешний народ скрытный… Как стемнеет, так появится, и я в дорогу тебя снаряжу.

— Спасибо!

9

На столе лежала радиограмма командующего фронтом. Хетагурову грозили военным трибуналом за то, что оставил Ракитино без приказа. Командующий направил в армию начальника артиллерии фронта для расследования и принятия строгих мер, вплоть до расстрела.

Задуматься, однако, над последствиями Хетагурову было недосуг.

Два дня противник не проявлял активности на его участке, бои носили местный характер, переходили в частые, дерзкие контратаки во фланг и тыл немцев.

Командующий фронтом установил новые разграничительные линии. Его директива заканчивалась категорически: «Рубеж является стратегическим. Приказываю стоять насмерть! Ни шагу назад!»

10

В глубине леса Асланбек, чертыхаясь, склонился над лыжами.

— Ты чего? — спросил Семен.

— Не хочу лыжи, пешком пойду, — в бессильном отчаяния воскликнул Асланбек, выбившийся окончательно из сил.

— Здесь, знаешь, как глубоко? Во!

Семен скинул варежку и ребром ладони провел по горлу.

Измученный Асланбек разогнул спину и посмотрел на Семена: тот сунул палку в снег, и рука исчезла по самый локоть.

— А ты говоришь… — торжествующе сказал Семен. — Без лыж он пойдет… Иди, я не держу тебя.

— Слушай, я молчу, как это дерево.