Не сразу пришел в себя Яша, и Слава подтолкнул его:
— Иди, чего уперся.
Действовал Яша машинально.
— Есть истины, которые надо твердо усвоить и даже во сне не забывать о них… Бойцу в боевой обстановке нужно слиться с землей, врасти в нее. Не сделает он этого, рано или поздно его скосит пуля. Это непозволительная роскошь. Вы понимаете, что в бою у командира на учете каждый боец. Ну-ка, ползите, товарищ Нечитайло. Так… Вот куда вам угодит пуля. Понятно?
Комиссар ткнул Яшу пальцем ниже пояса:
— А ведь можно и нужно избежать ранения. Зачем вы так широко отбрасываете ноги? Попробуйте еще разок.
Голос комиссара вползал в душу, и Яша двинулся вперед, правда, медленно, но уверенно.
Если бы можно было Славе сказать отцу одно слово! Крикнул бы: «Спасибо!» Какой он у него умница, добрый.
— Вот, вот. Получается же. По-моему, вы волновались в присутствии командира полка. Правда?
— Да… Так точно!
Слушая отца, Слава радовался за него и мучился оттого, что не может выразить свои чувства открыто. Когда он прибыл к отцу по направлению военкомата, всю ночь, оставшись наедине, переговорили обо всем и условились: никто не должен знать, что они родные. Никто, даже командир полка, и что не будут искать встреч, пусть все будет как у остальных.
— Ну, а теперь вставайте, — комиссар посмотрел Яше в глаза. — В гражданскую войну нас никто не обучал, суровую науку мы сами постигали в бою… Умирать, товарищи, без надобности никто из нас не имеет права. Победи врага и останься в живых — это настоящий подвиг. Поэтому чем требовательнее будут командиры к вам — тем выше выучка. Вспомните, как говорил Суворов: «Трудно в учебе, зато легко в бою». Ну, что же, товарищи, продолжайте занятие. До свидания!
Комиссар в последний момент посмотрел на сына, Славик улыбнулся ему в ответ: «Спасибо, па!»
Когда комиссар удалился, вернулся Веревкин и, как ни в чем не бывало, разрешил устроить перекур.
— Слушай, малец, — обратился Яша к Славе. — Ты Ганькин и комиссар Ганькин.
— Ну и что? — насторожился Слава.
— Странно.
— Ничего странного: мало на свете Ивановых, Петровых, — огрызнулся Слава.
— Много, и все же…
— Ну и вот, а почему не могут встретиться Ганькины? Почему? — наседал Слава. — Сказать нечего?
— Нечего.
— А ну, кончайте перебирать комиссара, — повысил голос сержант, и бойцы умолкли.
После занятий взвод совершил бросок в расположение части. О случившемся сержант не проронил ни слова, так что никто во взводе ничего не знал, и лейтенанту не доложил. И за это Яша в душе был благодарен ему.
В казарме бойцы сбросили с себя снаряжение и с песней, всей ротой, зашагали в столовую. Но что это? У раздаточного окна столпились бойцы, а между ними сновали младшие командиры и то умоляюще, то горячо уговаривали:
— Да что вы, братцы, бузите.
— Известное дело — черви овощные.
Бойцы, однако, оставались безучастными к уговорам.
Оценив обстановку, сержант Веревкин вытащил из-за голенища сапога деревянную ложку и направился к раздаточной, хлопнул дном котелка о жирный подоконник.
— Эй, кашевары, где вы там?
Не сразу появился тощий, долговязый повар и, не решаясь подойти к окну, пробасил издалека:
— Ну, чего разорался?
Рядом с сержантом стояло его отделение, и когда он увидел бойцов, то готов был обнять каждого.
— Давай жрать! — прикрикнул одессит. — Да живей поворачивайся, ишь разъелись на казенных харчах.
Повар не поверил ушам своим, переспросил:
— Борща хотите? Правда?
— Ну чего выкатил бельмы? — Веревкин уперся руками в подоконник: — Мы не брезгуны.
— Сказано тебе, клади погуще да пожирней, ишь руки дрожат… Отчего все ваше поварское отродье такое жадное?
Яша оглянулся на друзей.
— Петро, чего ворон ловишь, дурень. Славка, не зевай.
Красноармейцы сохраняли строй, ничем не проявляя своего отношения к происходящему.
Долговязый зачерпнул черпаком из котла, ловко наполнил выстроившиеся котелки ароматным варевом.
— Милые, ешьте, голубчики! Всю жизнь буду вам благодарен, — угодливо лепетал повар.
— Врешь, это ты сейчас добренький, а завтра зверь-зверем будешь. Ишь, расшаркался, — Яша обеими руками взял котелок.