- Но вы можете хотя бы передать весточку в ближайший форт?
К ее удивлению, Дэваль смотрит на ее маленькую и изящную ручку, будто это не ладонь безобидной женщины вовсе, а пасть самой опасной на свете змеи. Вижно, что ему очень хочется стряхнуть пальцы вцепившейся в него девушки и, возможно даже, вытереть кожу об штанину, но он сдерживается.
- Мадам, - цедит он сквозь зубы, пронзая ее своими грязно-карими глазами, - Неизвестно, когда мы доберемся хоть до какого-то форта. Скоро зима, время добычи пушнины. Меньше всего мне сейчас надо к белым. Мы с индейцами идем на охоту.
- И все же, - настойчиво говорит француженка, сверкнув глазами, - Фамилию моего отца знают и, услышав ее, наверняка хоть кто-то не останется безучастным к моей судьбе. Ляор. Моя фамилия Ляор. Я дочь пастора Филиппа Ляора.
- Я сделаю все возможное, мадам, - растерянно произносит траппер.
Но по тону мужчину, а так же по его взгляду девушка понимает – врет. Безбожно и жестоко врет прямо ей в лицо.
И потому лишь грустно вздыхает и опускает рукав куртки, чему мужчина необыкновенно обрадовался.
***
Подниматься обратно на холм Анне необыкновенно тяжело. И не только из-за спуска, не то чтобы очень крутого, а из-за липкого ощущения, будто ее предали. Молодая женщина старательно гонит прочь злость и отвращение к тем, кто откровенно, совершенно не стесняясь, показали ей, насколько безразлична им судьба соотечественников, и пытается найти их поступку вполне логичное объяснение. И, надо сказать, делает это без каких-либо трудностей. Дэваль сам разложил перед ней рациональные доводы по полочкам.
И все же…
И все же…
Хотя бы дети!
Они могли бы побеспокоиться хотя бы о судьбе детей, которые уж точно не перенесут все тяготы пути, которые, она не сомневалась в этом, их только ждут.
Сихра смотрит, как медленно и нерасторопно белая женщина понимается и не делает и шага ей навстречу, чтобы помочь или поддержать. Когда, запыхавшись и неровно дыша, Анна оказывается подле него, ирокез спокойно и равнодушно спрашивает:
- Ты получила то, что хотела?
Француженка обреченно качает головой.
- Но ты ведь и так это знал, не правда ли? - задаёт она вопрос, более-менее отдышавшись.
- Конечно.
- Тогда зачем? - голос девушки помимо ее воли срывается, а глаза противно жжет от подступающих слез. - Чтобы я смирилась со своей судьбой?
- И это тоже. Но смирение - не главное, - Сихра неожиданно кладет свою широкую и длинную ладонь ей на макушку и мягко поглаживает, - У тебя светлая душа, Ано. Не такая, как у прочих бледнолицых. Я хочу, чтобы ты раскрыла глаза на то, что из себя представляют твои же сородичи.
Француженка недоуменно хмурится, глядя на индейца снизу вверх. Снова не понимая, о чем он толкует, она спрашивает:
- Откуда тебе знать, что у меня светлая душа, индеец? Откуда тебе знать, что мучает меня, что беспокоит? Я, конечно, не знаю тебя близко, как и твой народ, но вашу жестокость и беспощадность увидела во всей красе.
- И тем не менее, в тебе нет ненависти к моему народу, - мудро произносит ирокез, продолжая держать свои пальцы на волосах молодой женщины, - И это хорошо. Трапперы отказали тебе. Ты знаешь - почему?
- Конечно. Они сказали. И поэтому я не вижу в их поступке ничего предосудительного.
- Ты врешь мне? Или самой себе, Ано?
Закусив губу, девушка отворачивается. Индеец прав. Даже не утверждая ничего, а лишь задавая вопросы, он, черт возьми, прав. Трапперы верно сказали - ирокезы невероятно хитры, пускай и дикари. Чего-чего, а вот в самой Анне этой хитрости было ни грамм. Не считая, конечно, тех случаев, когда надо было заставить какого-нибудь нерадивого ученика выучить заданный урок.
- Пойдем, Ано, - почти ласково говорит ей индеец, наконец-то убирая свою руку. - Пора в путь.
7
Этим же днем ирокез торжественным и не терпящим возражения голосом объявил о смене маршрута.
В никакой форт белых они не пойдут. Продажа пленников откладывалась на неопределенный срок.
То, что Сихра поменял свои планы столь внезапно, стало неожиданностью не только для пленников, но даже для его сородичей.