Анна слышала, как недовольные таким решением индейцы шептались, а то и возмущенно восклицали, эмоционально вскидывая руки. Видела неодобрительные взгляды, которые они бросали на своего предводителя. И, мучаясь вопросами, она набралась смелости и во время ночного привала напрямик обратилась к ирокезу.
Индеец снова курил свою трубку и был, несмотря на недовольство своих сородичей, в самом хорошем расположении духа. Не последнюю роль здесь сыграла водка в кожаных мехах – всего пару глотков хватало ирокезу, чтобы захмелеть и почти подобреть.
Он сидел довольно далеко от костровища на толстом, поваленном возрастом дереве, и Анна, зная, как любит Сихра верховодить и чувствовать свое величие, опустилась перед ним прямо на землю, сделавшись ниже него и оттого – как будто беззащитней. Легонько коснулась ладошкой его колена, привлекая внимания.
- Что будет с нами, Сихра? Почему ты поменял свои планы?
- Боишься?
- Разумеется, боюсь. Я не воин, и не индеанка – для меня эти земли чужие всегда кажутся полными опасности. Конечно, я боюсь.
- Ты боишься не увидеть своих собратьев, - больше утвердительно, чем вопросительно проговорил индеец медленно, с удовольствием затягиваясь табаком.
- Не то, чтобы очень… Больше меня пугает неизвестность. Ты не продал меня тому могавку. Но не собираешься вести и к французам. И в свое племя ты меня не ведешь. Так для кого я предназначена?
Сихра долго молчал. Будто боролся с самим собой или вел внутренний монолог – сказать или не сказать?
И в итоге все-таки заговорил. Медленно и тихо – так, что слышать его могла только Анна. Ей пришлось постараться, чтобы сохранить серьезное выражение лица – насколько диким ей показались произнесенные ирокезом слова.
- Духи. Это все Духи и Великие предки. Они велят мне идти на столп, к собранию пяти племен. Они недовольны, но впервые выражают свой гнев настолько яро. Я… боюсь… Но, надеюсь, ты сможешь их успокоить.
- Я? Да каким образом? - недоуменно спросила девушка, сдерживая свой дрожащий голос.
Но, как обычно, Сихра замолчал на самом интересном месте. Игнорируя дальнейшие расспросы и попытки Анны втянуть его разговор, он молча докурил свою трубку и после, также без слов поднявшись, пошел спать.
***
От вида открывшейся с холма яркой и красочной картины захватило бы дух даже у менее впечатлительного и чуткого к красоте человека, чем Анна. Слова молитвы, наполненные восхищением божьим творением, так и рвались с губ, и девушка замерла на месте.
В Европе уже давно не осталось таких мест – бескрайние, казалось, долины, почти не знали человеческого влияния. Горы на востоке и густые леса на западе обхватывали луга в некое кольцо и сверкали, будто покрытые россыпью изумрудов и сапфиров. Густые облака ватой покрывали необыкновенно высокое и просторное небо. И под этой необъятной синью паслись стада лошадей – маленьких, но длинноногих и длинногривых, в яблоках и ярко-коричневых пятнах, будто искусственно раскрашенные кистью неумелого, но такого искреннего художника. Вдалеке еще можно было увидеть многочисленное семейство других животных – истинных жителей этих земель – мощных бизонов, покрытых густой темной шерстью.
И чувством невероятной свободы и воли было наполнено это видение. Густой, наполненный тонким ароматом воздух врывался в легкие, утомленные долгим переходом, и смешивался с запахом прелой травы, ягод и леса, бившим в спину, и наполнял чистым и искренним восторгом.
Сихра недоуменно глянул на нее, но ничего не сказал. Позволил с минуту постоять и полюбоваться открывшимся видом и потом легонько подтолкнул в спину, побуждая идти вперед – вслед так и не остановившемуся отряду с женщинами и детьми.
Поразило Анну и Собрание пяти племен. Не в лесу, а в этой самой долине, прижавшись к лесу, индейцы разбили свои жилищи, разнообразные по своему строению, манере и цветам. Анна видела лишь мужчин – в разных одеяниях, с разными украшениями и прическами. Но все они были воинами – молодыми и не очень, со следами многочисленных битв на телах и лицах и со взглядами, полными устрашающей решимости и некой подозрительности друг к другу.
И хотя представители этих племен, по сути, относились к одному роду, все они кичились и гордились своей обособленностью. На протяжении многих веков они враждовали друг с другом – боролись за земли, за право властвовать над лесами, но угроза в виде европейцев, пришедших в эти земли и посчитавших дикарей не более чем неловким препятствием к получению необыкновенных богатств и власти, заставило их изменить свои отношения.