Хотя она тут же изумленно охнула, когда девочка неожиданно схватила ее за прядь волос и резко потянула на себя. Из-за этого она машинально двинулась вперед и оказался в еще большей и возмутительной близости от вождя лакота. Терпкий мужский аромат, абсолютно без примеси запаха типичного для индейца жира, которым они покрывали свою кожу, ворвался в ее легкие и заставил затрепетать. Зрачки черных глаз, видимые с такого расстояния, неуловимо увеличились и внезапно полыхнули такой силой и яростью, что заставили несчастную девушку затрепетать. Инстинктивно Анна мотнула головой, высвобождая локон из цепких пальчиков девочки, и вернулась в исходное положение.
- Ано! Ано! – трогательно залепетала кроха и счастливо рассмеялась, - Ано хорошая! Ано веселая! Люблю Ано!
Француженка не стал поправлять ее – привыкла. Да и прочие индейцы исковеркали ее имя на свой манер и упорно твердили по-своему.
- Спасибо, что спасла мою племянницу, - распахнул губы, неожиданно проговорил индеец своим глубоким и низким, с рокочущими нотками. голосом Девушка изумленно вытаращила свои глаза на краснокожего. Недоуменно перевела взгляд на девочку и обратно – на Волка.
- Племянница? – переспросила она непонимающе, - Но Сихра сказал, что она – команчи! Прости, вождь, я не разбираюсь в вашем народе и это крайне неуважительно с моей стороны… Но как получилось, что Сихра назвал девочку и ее почившую мать – команчи?
Однако вождь не удостоил ее ответом. Словно позабыв о ней, он снова вернулся к незамысловатой беседе и игре с девочкой. Но когда Анна решилась подняться и удалиться, девочка с капризной настойчивостью выдала категоричное «нет», и пришлось француженке остаться, по-прежнему недоумевающей по поводу странного стечения обстоятельств.
“Почему ни вождь, ни девочка не показали своих родственных связей еще вчера?” - спросила сама себя Анна.
И это был всего один вопрос из многих, посетивших в этот момент ее голову.
10
Собрание пяти племен вообще оказалось странным действом. Три дня размеренной жизни, тихой и даже вялой, были наполнены разговорами, охотой и снова разговорами. Но вот вечером четвертого дня начались празднования – дикие, полные совершенно невообразимых танцев, музыкой, визгами и играми.
Откуда-то появились многочисленные индеанки. Они принесли с собой огромное количество корзин с пищей и кувшинов с каким-то странным мутным пивом. Разного возраста и телосложения, с разными прическами и в разнообразных одеждах, все же что-то общее между ними – это были улыбчивые, но услужливые, молчаливые с мужчинами и неожиданно радушные к белым женщинам дикарочки с любопытными и умными лицами. Анна крайне боялась каких-то оргий с их участием и обнаженными танцами, как было принято среди племен Южной Америки, но вокруг костра странные танцы устраивали лишь мужчины – ближе к ночи они обрядились в странные и невообразимые наряды и массивные головные уборы из перьев и шкур животных, покрыли тела и лица краской и навесили такое количество украшений, что стоило лишь гадать, как их тела не склонялись к земле под их весом.
Но несмотря на всю странность действа, Анну заворожила кошачья грация и мягкая мощь, которыми были наполнены эти традиционные танцы краснокожих. Потрясая над головами маленькими топориками и копьями, издавая нереальные и чудовищные крики, индейцы отдавались пляске, будто от этого зависели их собственные жизни. Странная музыка творила самую настоящую магию – она отдавалась пульсацией не только в ушах и голове, но и во всем теле, заставляя нетерпеливо ерзать на месте. И хотя выражение лиц танцующих вызывал ужас, только усиливающий из-за странных масок, которые создавали причудливо выведенные на коже линии, одновременно это восхищало и приводило в сладкое томление.
То была первобытная и потому абсолютно ясная и чистая радость и экстаз. Это было нечто схожее с молитвами – в абсолютно иной форме и виде, но, несомненно, представляющее собой своеобразное восхваление высших сил. Анна с трудом, но все же иногда различала в будто бы какофонии звуков слова восторга и благодарности Духам Предкам за жизнь, за пищу и воду, за теплый огонь в очагах и здоровых детей в уютных индейских домах.
Захотелось ли в какой-то момент и самой Анне вскочить на ноги и пуститься в пляс? Определенно, да! Неуловимо нахлынула ностальгия по годам детства во французской провинции, когда деревенские жители устраивали празднества по случаю Троицы или Солнцестояния. Да, те жизнерадостные, но вполне приличные хороводы и прыжки через костры не шли ни в какое сравнение с этими дикими танцами. И все же что-то общее было – была радость, была беспечность и полная вера в лучшую и прекрасную будущую жизнь.