А потом француженка, словно через какую-то пелену, заметила устремленные на нее взгляды двух пар глаз. Одна ожидаемо принадлежала Сихре, великолепному в своих невообразимых одеяниях с перьями и разноцветной бахромой, с сильным и гибким телом, с красиво очерченными руками и торсом. Он по своей устоявшейся внимательно следил за каждым движением, за каждым словом бледнолицей, а иногда и подходил, чтобы, несомненно, показать, что он по-прежнему является ее хозяином.
А вот вторая пара глаз была… вождя лакоты, Красного Волка. И эти глаза, такие непроницаемо черные и пронзительные, заставили Анну устыдиться своего мимолетного порыва. Устыдится своих же собственных чувств, которые наверняка с легкостью читались на ее лице, всегда таком искреннем и не умеющему лгать.
Захотелось сбежать и спрятаться, укрыв голову руками. Закрыть глаза, заткнуть уши и отдалиться от окружающей ее соблазнительной дикости и первобытности. Но особенно – от пытливого и столь проницательного, будто заглядывающего в саму душу, взгляда.
А ведь Анна изначально понимала – не место ей на этом празднике жизни. Разные менталитеты. Разная вера. И за меньшее между разными народами возникала непреодолимая пропасть. Но Сихра снова сам настоял, чтобы она была поблизости, хотя и не вместе с мужчинами. Но она была около одного из многочисленных костерков, разведенных вокруг одного большого костровища – и языки пламени отлично выхватывали ее фигурку, крайне заметную из-за европейского платья и смотрящегося странно на фоне дикого леса и незамысловатых индийских жилищ.
Ни она, ни другие белые женщины не переоделись в традиционные одеяния дикарок, хотя те и предлагали, принеся вместе с простыми, но по-своему красивыми замшевыми платьями и многочисленные украшения. И даже хотели разукрасить им лица под стать своим собственным. Не желая отказываться от привычного образа, европейки лишь немного почистили свои наряды да привели в порядок волосы. Сейчас они выглядели куда лучше - отдохнувшими и посвежевшими, ведь с ними щедро делились и едой и теплыми одеялами, разрешали ходить на речку и купаться. А их дети и вовсе беззаботно носились между краснокожими вместе с другими индейскими ребятишками, добавляя к всеобщему гомону и собственные крики и смех.
Одна лишь Анна по требованию своей подопечной, которую, как оказалось, звали Хорхи, сегодня распустила свои длинные черные локоны по плечам. Во время праздника девочка то и дело подбегала к молодой женщине, заливисто смеялась и обнимала за шею, прижимаясь всем телом к плечу. Ее страх перед остальными индейцами куда-то внезапно испарился, и она, словно чувствуя над собой благословения вождя лакоты, беспечно чирикала и носилась подобно маленькой сытой птичке.
Несколько раз она устраивалась на коленях белой женщины и отдыхала, вгрызаясь то в несоленую лепешку, то в початок кукурузы.
Заметив, как та безотчетно тянется именно к этой бледнолицей, и остальные дети - и белые, и краснокожие - захотели своей порции ласки и заботы и с детской непринужденностью подлетали к ней. Беззаботно болтали, трогали волосы и руки, а то и вплетали в распущенные пряди какие-то перья или разноцветные кожаные и шерстяные шнурки. Анна терпеливо отвечала на их вопросы, спрашивала сама и ласково гладила ребятишек по их размалеванным и перемазанным ягодным соком личикам. И нежилась в их лучезарных улыбках, как в отсветах маленьких солнышек, и непроизвольно улыбалась сам.
Сейчас она не видела разницу между краснокожими и белыми детьми. Да и вряд ли видела когда-нибудь раньше. Как всегда, она взаимно тянулась к их теплу, к их непосредственности и простоте, и получала искреннее удовольствие от общения с ними. Анна словно погрузилась в привычную для себя атмосферу школьного занятия, на каждом из которых она будто бы открывала пытливому юному уму очередной пласт знаний. В этот момент дети преображались - они настолько искренне удивлялись простым для нее самой истинам, что сама Анна чувствовала себя первооткрывателем вместе с ними. И потому снова решила, что в свое время сделала правильный выбор, захотев стать учительницей.