Никто не трогал Анну. Не указывал, что ей надо бы тоже подняться и приступить к своим женским обязанностям, как-то было при Сихре. И она грешным делом подумала, что и правда может расслабиться, прислониться спиной к нагретому за день стволу дерева и устало прикрыть глаза. Ее даже не беспокоило, что Хорхи тоже убежала от нее к ручью, вслед за прочими женщинами. И стоило векам ее опуститься вниз, как девушка мгновенно провалилась в беспокойный, сродни обморочному, сон.
По пробуждению она сразу поняла причину такой усталости – нервное истощение, ставшие по-осеннему холодные ночи и намоченные ноги сделали свое дело – она заболела. Страшная дрожь сотрясала ее тело, во рту было сухо, а голова нещадно болела. Первой мыслью, промелькнувшей в ее голове, было жестокое разочарование и бессильная злость на саму себя – это же надо было заболеть, не дойдя до земли лакота! Какого мнения теперь о ней будут индейцы? Не предпочтет ли Волк, наплевав на цену, что он заплатил за нее, оставить ее здесь на верную и, скорее всего, медленную и мучительную смерть?
Вот только, с трудом открыв глаза, Анна с удивлением увидела не небо и не древесные кроны, а упругие опоры, обтянутые плотной кожей – то была крыша небольшого вигвама. Сама она была закутана в несколько слоев меха и одеял, а возле ее головы она обнаружила глиняную миску с водой, к которой Анна тут же жадно и припала.
Правда, каждое движение давалось ей с огромным трудом и даже приподняться она не сразу смогла от слабости – несколько раз опадала на свою жесткую постель снова.
Очень хотелось в туалет. Но озноб оказался сильнее этого желания. Поэтому, напившись, она с головой укуталась в одеяла и снова уснула – быстро и глубоко.
***
Несколько дней Анну лихорадило. Так, кажется, сильно в последний раз она болела в далеком детстве, когда еще была жива ее мама. И именно ее лицо, не самое красивое, но бесконечно нежное и ласковое, с сияющими, как у ангелами, глазами и заботливой, слегка грустной улыбкой молодая женщина видела в своем помутневшем от температуры сознании. И даже чувствовала прикосновение мягкой ладони к своему лбу и щекам.
Самым неприятным ощущением была паника, появляющаяся во время редких прояснений. Чувствуя свою слабость и беспомощность, Анна едва справлялась с острым желанием заплакать и позвать на помощь.
Ухаживала за ней та самая немолодая индеанка. Она сидела возле француженки, приносила ей воду, поила какими-то горькими отварами, от которых желудок подступал к горлу, и кормила жидким бульоном. Обтирала влажной тканью и мазала грудь и руки пряно пахнущей мазью.
Потом появился кашель. Анна заходилась в нем, сотрясаясь всем телом и выплевывая какую-то мало приятную зеленую слизь. Странно, но после этого девушке стало легче и она даже смогла самостоятельно приподняться на локтях и сесть.
Как оказалось, помимо индеанки, за ней присматривал еще и один воин, оставленный вождем для присмотра за женщинами.
Это удивило Анну. Она знала, насколько настороженно индейцы относились даже к простейшей простуде. Это был невероятно сильный и выносливый народ, с легкостью справляющийся даже с самыми серьезными ранениям, но почти беспомощные перед инфекцией. И поэтому обычно они оставляли своего заболевшего сородича в полном одиночестве или в компании его родственников. И если индеец выздоравливал, он мог вернуться обратно в племя.
Однако Анна для племени была никто. У нее не было в нем ни друзей, ни родственников. Почему же Красный Волк сжалился на ней и не оставил на произвол судьбы?
Ах, да… За нее же было отдано целое состояние по меркам краснокожих…
Ее предположение подтвердила и индеанка, которая по очередному пробуждению больной быстро и почти бессвязно сообщила, что отряд двинулся дальше, а их оставили присматривать за ней, пока француженка не поправиться. Как только она окрепнет – они двинутся дальше.