Такое расположение детей к пришелице умиляло, но и… почему-то раздражало. Сама Омана совершенно не заметила, как вместе с доверием детей она очень быстро получила и расположение обычно крайне подозрительных к белым женщинам индианок. Всего несколько часов в деревне лакота – а они уже подходят к ней, что-то говорят и спрашивают, подсовывают то какое-нибудь лакомство, то чашку с водой, то гребень для волос. В какой-то момент его приходиться пустить в ход, так как один из расшалившихся мальчишек портит ее прическу и бледнолицей приходиться распустить свои необыкновенные волосы, вызывая восхищенный возглас и у детей, и у стоявшей рядом женщины. Но дальше – больше! Омана просит нашкодившего мальчика помочь ей расчесать волосы: дескать, испортил – исправляй. И ведь, Великие Духи, Рокх послушно берет гребень в руки и со всем старанием, даже высунув язык, действительно принимается за дело.
Вот в этот самый момент что-то и кольнуло в груди Вождя, заставив его внутреннего волка снова зарычать…
Неужели…
От ревности?
Омана жмурилась от удовольствия, хвалила старания мальчишки и мягко улыбалась. А вот Волку хотелось встать и отогнать от нее всех, забрать гребень и прикоснулся к мягкому водопаду ее волос, пропустить их, будто воду, через пальцы и даже вдохнуть их аромат, прижавшись носом.
Как бы, интересно, она отреагировала?
А как она потом, утомленная, но умиротворенная, с девочкой на коленях, сидела около его костра? Вождь и представить себе не мог, что какая-нибудь белая женщина будет столь гармонично смотреться в свете его индейского огня, есть из его посуды его бобы, прижимать к груди ребенка и даже вроде как мурлыкать какую-то незамысловатую песенку.
А еще она явно мерзла. Ему-то самому было очень жарко от сжигаемого его изнутри огня, и потому он взял с собой плащ – самый толстый и теплый, но относительно не тяжелый. Его собственный плащ, давно ставший чем-то неотделимым от статуса, занимаемого им среди соплеменников и прочих индейцев.
Вот только встретившись взглядом с ясной синью ее глаз, он так и не смог по-отечески укутать ее, прижавшись к ее хрупкому телу хотя бы на несколько мгновений. А ведь ему так хотелось этого! Очень хотелось. До нервной пульсации в груди. До дрожи пальцев и губ.
Хотелось вождю и согреть ее, замерзшую, своими руками, в своем вигваме. Ничего такого – обычная забота!
Но вместо этого индеец спокойно дождался, пока она поест, чтобы отвести в свободных вигвам, в котором когда-то жила одна старуха, почившая две луны назад. Не то, чтобы достойное жилище для Оманы, но…
Стоит ли ему так явно проявлять свое внимание к ней?
Пока прочие окончательно не примут ее – нет. Нельзя.
***
Проснулась Анна от шубуршения и голосов. Открыв глаза, она разглядела в полоске света, падающего из приоткрытого полога, Хорхи и еще одну индийскую девочку. Они ползали по ее ложу и что-то живо обсуждали, видимо, дожидаясь ее пробуждения. Воспользовавшись моментом и своим благодушным настроением, молодая женщина цапнула одну из них за ногу, дернула на себя и принялась щекотать. От неожиданности девчонка заверещала и тут же разразилась счастливым хохотом. Ее подружка тут же захотела присоединиться к этой незамысловатой игре и буквально рухнула француженке на голову. Болезненно охнув, Анна, тем ее менее, ни слова не сказала. Вместо этого она стала щекотать и вторую девочку, заставляя ту мгновенно залиться беззаботным смехом.
- Волк сказал, что ты будешь нас учить своему языку, - сказала Хорхи, когда, закончив развлекаться, обе девочки сели на корточки и прижались к француженке.
- Думаю, я здесь именно для этого, - мягко улыбнувшись, Анна ласково погладила девочку-команчи по щеке.
- Хорхи сказала, что ты знаешь много историй. Это правда? - спросила жадно ее подруга, Шати, - Расскажешь?
- Несомненно. Недели не хватит, чтобы я рассказать вам все, что знаю.
- Зимой скучно, - пожаловалась Шати, - Я уже выучила все наши легенды. Остается придумывать свои собственные сказки.
- Вот как? Знаешь, мне будет очень интересно их послушать.