По примеру других жилищ, Анна развела костерок и около своего домика. аккуратно и со свойственным ей перфекционизмом обложила камешками и соурудила шесток, чтобы подвесить небольшой котел. Вокруг постоянно крутились и умело помогали дети, немножко шкодя и то и дело отвлекая ее. Но француженка не сердилась и только забавлялась их проказам. А на требование рассказать очередную сказку послушно садилась на корточки и тихим проникновенным голосом рассказывала одну историю за другой.
Вот так, за хлопотами и общением с детьми, быстро прошел день и сгустились вечерние сумерки. Почувствовав холод, Анна снова посетовала на свой новый наряд. Она залезла в шатер и натянула чулки, которые заблаговременно выстирала и оставила сушиться возле растопленного очага вместе с сорочкой и нижней юбкой. Из-за этого в вигваме было немного влажно, но внутренняя стыдливость не позволила француженке развесить свое белье на демонстрацию всем в округе, хотя головой она понимала - краснокожим не было никакого дела до ее одежды. Они-то, в отличие от европейцев, от стыдливости совершенно не страдали - уж это-то она поняла давно. Индейцы совершенно не смущались наготы, ни своей, ни чужой. Нет, они, конечно, не разгуливали голышом почем зря, но и скрываться в темноте вигвама для того, чтобы переодеться, не считали нужным. При этом мужчины не показывали ни капли похоти, если вдруг какая-нибудь женщина оголяла свой торс, будто просто кормящая мать и молодая, очень привлекательной внешности девушка с оленьими глазами и длинными черными косами.
Но не чурались индейцы и уединения. И если кто-то был не в настроении общаться и вести праздные разговоры (долгие, витиеватые и, по мнению Анны, иногда немного бессмысленные), никто и никогда не настаивал на общении. И это разительно отличалось от европейского этикета, согласно которому нужно было продолжать говорить и улыбаться несмотря ни на что.
Утеплившись, Анна снова вышла наружу. Под открытым небом, как ни странно, было вполне уютно и комфортно. Девушка умиротворенно вздохнула и уселась перед входом на небольшую шкурку, подобрала ноги к груди и обхватила руками колени.
Сейчас она наконец-то оказалась одна. И хотя она всегда радовалась присутствию детей около себя, громкие и слишком активные индейские ребята все-таки немного утомили ее, и в эту минуту француженка как никогда наслаждалась воцарившейся тишиной, разрываемой лишь редким конским ржанием да негромким стрекотанием насекомых.
На американскую землю опускалась очередная ночь. И Анна купалась в ее объятьях, задумчивая и расслабленная, позабыв про собственную неуверенность и все беспокоящие ее мысли.
Не сейчас.
Не тот час и не та минута, когда надо терзать свою душу сомнениями. Вот чему-чему, а этому надо у индейцев поучиться. Не то, чтобы они всегда плыли по течению. Или не обращали внимания на действительно важные вещи. Однако они не терзали свои сердца напрасными волнениями. И это было по-своему правильно.
Наверное, чтобы свыкнуться со своей новой жизнью, Анне следовало бы перенять эту манеру и эту философию.
Уж хуже от этого точно не станет.
18
А рано поутру, когда Анна готовила себе завтрак и рассеянно планировала, как бы ей подступить к вождю с определенными вопросами, Красный Волк возник перед ней сам - как всегда, необычайно величественный и суровый, как американские горы, такие основательные и пугающие, но прекрасные в своей суровой и холодной неприступности.
- Ты будешь учить наших детей своему языку? – без каких-либо приветствий спросил вождь, прямо глядя прямо ей в глаза немигающим и строгим взглядом.
Выпрямившись и неловко глядя снизу вверх на возвышающегося над ней индейца, Анна сдержала снова рвущиеся наружу эмоции и дрожь. Переведя дыхание, она смело ответила на внимательно изучающий ее взгляд и даже гордо вздернула подбородок.
- Только языку? – проговорила она дерзко, сложив на груди руки, - Но я знаю еще математику и географию, физику и основы химии… Возможно, без учебников и оборудования мне будет тяжело, но я могу учить детей и этому!
Индеец вопросительно изогнул бровь. Кажется, ему не понравился ни вызов в ясных глазах девушки, ни ее смелая поза. Вот только сама Анна вряд ли могла догадаться, что одновременно с раздражением внутри вождя снова всколыхнулось что-то, определенно напоминающее чистый восторг и восхищение.