— Спасибо Марксу и Ленину, — : засмеялся Судских, — Дошли наконец…
Помолчали. Чувствовал Судских, что-то выспросить хочет Буйнов.
— Спрашивай, — разрешил он долгую паузу.
— А вот скажи, командир, — кивнул Буйнов, — ради чего опять заваруха затеялась? Ты, надо полагать, в больших чинах, при машине и квартире, а партизанишь нонче. Только красиво не надо, по совести ответь. Русские завсегда о вере талдычат, а Библию не читают.
— Не отвечу, — свесил голову Судских. — В круговорот затянуло. Придет время, обдумаю, а нынче несет течение и несет. И где берег правильный, знаю, а не сопротивляюсь.
— Всегда так по Рассее, — согласился Буйнов. — Похватали топоры, накуролесили, покаялись истово и за старое принялись: теми же топорами отстроились, водкой налились и преем, нагреваемся от злобы — не по-нашему опять вышло, не так надо!
Судских усмехнулся. А вспомнилось ему, как Воливачу года два назад грыжу удаляли методом лапороскопии: три дырочки, и никаких порезов, через месяц следа не осталось. А Воливач Судских нет-нет и пытал: «Может, шарлатанство, а? Шрама-то нет…» Ну да — с грыжей не мается…
Ну да. Вот когда живот исполосован — это по-нашему! Страдать можно. И не глуп ведь Воливач, не Буйнов. Может, Буйнов умнее?
— Как бы ты поступил, стрелец? '— решился и Судских спросить.
— Я? — удивился Буйнов. — Я — как все…
Судских смолчал. Его молчания устыдился сам Буйнов. Высказал:
— Куролесим мы по причине заемного Бога. Своих он прощает, а с нас за все спрашивает, терпеть велит. Терпежа не хватает. Католики, сказывают, попроще Библию выдумали, Папа римский всякий раз ее заново подлаживает. А я бы просил Царя небесного отправить к нам другого посла. Нашего. Тогда все сладится.
— Думаю, сладится, — кивнул своим мыслям Судских.
5 — 30
Ему не хватает сил доплыть до желанного берега. Руки и ноги налились свинцом, спины не согнуть, тянет на дно, утаскивает…
«Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною». г.
Стремительно падая на дно, Судских заставил себя пошире расставить ноги, чтобы ослабить удар о грунт. Толчок. Он с трудом открыл глаза.
— Голубчик! — протиснулось в сознание. — Очумался! Вот и гарненько!
«Мастачный!» — только у него сочная погань в ласковом голосе.
— А ты все за дурачка считал Мастачного, а он, ось як, такого генерала захомутал! Много ты моих глуповатых хлопчиков положил, а я не полез… Я тебя хитростью выкурил, «вишенкой».
«Нервно-паралитические шашки», — без разъяснений понял Судских. Недооценил он Мастачного, с шакалом иначе воевать надо…
В голове не прояснялось. Потянул через силу воздух, кое-как освежил легкие. С трудом повернул голову влево-вправо. Никого. Он один, привязанный к осине.
— Братишков шукаешь? Нету! — довольно захихикал Мастачный. — Их вместо чучел повели, пусть мои хлопчики потренируются, а мы с тобой один на один потолкуем. Как, дружок заклятый, побалакаем? Тебе есть чего мне сказать.
Мастачный сидел в пяти шагах от него на перевернутом ржавом ведре. Одной рукой в колено уперся, другой картинно помахивает.
«Как же это все случилось?» — оживал Судских, восстанавливая в памяти случившееся.
До полусотни опровцев, не привыкших воевать в открытую, сводная команда встретила слаженным огнем. Почти все остались лежать на снежном пологе. Стоны, вскрики и растревоженное воронье над свалкой. Перед второй атакой.
Судских перестроил команду. Семерых из ватаги Буйнова увел Смольников, готовить позицию на возвышении. Туда первыми ушли Аркадий Левицкий и Марья.
Вторая атака опровцев задерживалась. Они не торопились высовываться из-за бронетехники.
«Наверное, Мастачный подкрепление ждет», — кольнула догадка Судских.