— Вот непонятливый какой! — всплеснула руками Марья и соскочила со ствола. — На том свете! В приемном покое! Что себе нарисуешь, то и будет. Никакого рая и ада нет, есть тот свет и то ненадолго, пока между жизнью и смертью. Когда мы живем, мы усложняем все, в придумки играем, хотим выше себя прыгнуть. Амуниции, амбиции, а уходим из жизни ни с чем.
— А память о нас, Марья? — во все глаза смотрел на нее Судских, боялся, что исчезнет, а он не познает главного.
— Это совсем другое дело, — возразила она по-взрослому. — Вы тут, дядь Игорь, осмысливайте, пока вас в госпитале оклемать пытаются. У вас пулька в черепной коробке застряла.
— А меня спасут?
— Сами выбирать станете.
— Почему?
Вопрос будто повис в пространстве, где только что сидела Марья, умненькая, красивая. Он ощущал толстоватость своей кожи.
«Все проходит», — сделал вывод Судских, потоптавшись на месте. Толстокожесть мешала ему, как спасающий от непогоды плащ.
«Надо сбросить», — подумал он машинально и так же машинально встряхнулся. Опять безотчетно его окружили тихий ниоткуда свет и беззвучие. Он прищурился, и сразу пронзила острая мысль:
«Как же я не расспросил Марью о ребенке, о дискетах? Какой-то я стал в самом деле толстокожий, химерический, разве такой способен вернуться в нормальную жизнь?»
Условности реальной жизни — что-то делать, двигаться — не оставили его. Он потоптался на месте, потом забрался выше на три воображаемые ступени. «Может, какое начальство тут есть, гиды-поводыри…» «Еще никогда не было, чтоб никак не было», — пришла на ум мудрость солдата Швейка, выходящего из любого положения бравым и неунывающим.
Судских огляделся, прищурившись. Из мглистой округи проступали очертания человеческих фигур. Мужских попадалось больше, только они, покопошившись, исчезали быстро. Женские фигуры таяли медленно, как снеговики, сохраняя достоинство.
«Ну да, войны, катастрофы», — убедил себя Судских.
Щуриться надоело. Он пошире открыл глаза. Видения человеческих фигур исчезли, зато появился некто, идущий к нему.
«Наверное, здешний», — подумал Судских.
— И тамошний тоже, — ответил внятно пришедший, указав пальцем наверх. — Свыше.
Судских оглядел подошедшего. Конечно, это воображение дорисовало на плечах латы, панцирь на груди, на ногах поножи, на голове шлем и плащец-тунику, сколотую на правом плече значком. Судских пригляделся: в середине значка была славянская «веди», заостренная вверху и внизу.
«А если я его в эсэсовскую форму одену?» — прищурился Судских. В голове кольнуло ощутимым электрическим разрядом. Однако подошедший не переоделся в воображаемый наряд. Почему?
— Потому что я воин Сущего, — кратко изрек он. — Иди за мной к архангелу Михаилу.
Судских будто разъязвило:
— На пряжках немецких солдат было выбито: «С нами Бог», — с мягкой интонацией Штирлица — Тихонова пояснил Судских.
— Какой? — грубо спросил пришелец.
— Сущий, думаю, один…
— Пошли, — прервал его воин Сущего.
«Почему он не объясняет ничего?» — размышлял Судских, топая за провожатым.
— Сам додумывай, — бросил из-за плеча посланец. — Мы — воины.
«Оно и верно, — покладисто согласился Судских. — Человек предполагает, а Бог располагает. Самый тупой эсэс-ман никогда не поверит, что Штирлиц — настоящий немец, какой уж там бригаден-фюрер. А нам сгодилось. Не верили, а умилялись, божка создали, русоволосого бестию… Настоящий воин под дурачка не работает».
Вроде бы усмехнулся из-за плеча провожатый. Короткая туника колыхалась перед глазами Судских в такт его размеренных шагов.
Постепенно мга расступилась. Они вошли в пространство, где со всех сторон струился отчетливый голубоватый свет. В середине пространства восседал сам архангел Михаил, Судских никогда не видел изображения святого, он решил так.
— Иди ближе, — позвал архангел спокойным голосом Воливача, когда тот собирался откровенничать. Провожатый сделал несколько шагов через голубоватое свечение и исчез. — Садись…
Судских непроизвольно поклонился архангелу и сел. Ощутил кожаные подлокотники кресла в кабинете Воливача.
— Увиделись, — разглядывал Судских архангел. — Не хотел, а увиделись. Живой ты поинтереснее.
Судских видел перед собой необъяснимое лицо: то черты легендарного Фрунзе проступали, то фельдмаршала Кутузова, то доброе лицо погромщика тамбовских крестьян Тухачевского, то почившего давно генерал-фельдмаршала Голицына — Михаилов-воителей хватало, и Судских смущался оттого, что не мог признать архангела Михаила.