И тут дверь стремительно распахнулась вместе с халатиком Сичкиной, а профессор мог констатировать непроходящую любовь медсестры к нему. Вон и трусики уже в руках…
— Желанные мои! — воскликнула Женя, не заботясь о вольном виде. — Входите быстрей!
Исчезновение важных персон обнаружилось сразу. Тут и казаки и, разведка проявили прыть, а обе службы подстегивали звонки обоих шефов. Кто вперед? Обе службы скоро и просто вычислили медсестру Сичкину, и спустя десять минут после прибытия беглецов наряды уже неслись с обеих сторон к страдалице Сичкиной в Строгино.
Тиликнул звонок телефона, связь стала на прослушивание. Судских не забыл прежние времена и сообщил об этом Луцевичу.
— Тогда сматываемся, — тоном молодца в чужой спальне сказал маститый профессор, выпросив у остолбеневшей Сичкиной денег взаймы, и увлек Судских к скоростному лифту.
Обе службы подкатили почти вместе и застали одну заплаканную Сичкину, а оба беглеца продолжали накручивать детективный сюжет в Столешниковом переулке, где проживала кое-какая пассия прежних лет Альки Луцевича. Любил он это дело.
Любвеобильное сердце профессора вмещало внушительную картотеку доверенных лиц, на которых благодаря отзывчивости и вечной памяти он мог всегда положиться. Ни мудрые чекисты, ни хмурые казаки такими килобайтами памяти не обладали. След беглецов потерялся. Гречаный, сам любитель пощелкать птицу счастья по клювику, успокоился скоро, разгадав намерение Луцевича дать передышку Судских; к полуночи он спал, а Воливачу шлея под хвост попала, и он бесновался до последних теленовостей в четвертом часу утра, полагая, что Гречаный охмурил его.
Миловидцая пассия Луцевича в крупных очках сразу сообразила, что визит любовной ночи не даст, и стыдливо предложила гостям располагаться в большой комнате. Одевшись, она пожелала им спокойной ночи и отправилась ночевать к маме в соседний переулок.
Луцевичу хватило полбутылки водки из холодильника пассии и трехчасовой обстоятельной беседы, чтобы шарики в голове Судских вошли в надежный контакт с роликами. Судских не стал пока рассказывать о своих потусторонних видениях, зато получил полное представление о делах в России на сегодняшний день — тринадцатое апреля, три часа сорок минут утра.
Но кровь из разбитой головы сына была настоящей, и где-то в море шел своим курсом контейнеровоз «Аделаида»…
— А это выясним, — бодро заверил Луцевич. — По прежним временам телефон диспетчера Балтийского пароходства остался. «БМВ» как-то мне из Бельгии пароходом привезли, — пояснил он.
Через двадцать минут они знали местонахождение «Аделаиды».
— Вчера на восемь утра они прошли Тунисский пролив…
Судских просчитал про себя и сказал:
— Сейчас они где-то на траверзе острова Крит… Значит, в считанные часы откроется возможность свободного залпа. Надо как-то действовать.
— Сложно, — призадумался Луцевич. Хотя все происходящее он воспринимал истосковавшимся по авантюрам сердцем, грядущая опасность настраивала его на серьезные поступки.
Из записной книжки он выковырял-таки телефон коллеги в израильском центре «Рамбам» Арнольда Гольдштейна и позвонил ему без предубеждений.
— Шолом, Ноля, — приветствовал он коллегу. — Не возражай на приветствие, — осек он охающего спросонку друга. — Я не из Швейцарии звоню, и дело не в этом. Если твоя МОССАД или какое другое еврейское ЦРУ не возьмут под неусыпный надзор контейнеровоз «Аделаида» под флагом Либерии, тогда твой Цахал не проснется наутро в своих казармах. Перезвонить не смогу, Ноля, это серьезно. Больше говорить не могу.
Он положил трубку и вопросительно посмотрел на Судских: как генерал-комитетчик оценит его старания?
— Ловко, — оценил Судских. — Я бы не додумался напрямую в Израиль звонить.
— Они там все патриоты, если дело касается безопасности страны. А другого не оставалось. Надо помочь братьям евреям. Для меня вообще не существует ни белых, ни красных, ни цветных, ни чукчей. Есть нормальные люди и засранцы. Засранцев разделяю по немытым шеям и засранным мозгам, — поспешил определиться в щепетильном вопросе Луцевич.
— Я того же мнения, — согласился Судских. — Порой тебя брат русский чище иноверца боднет.
Проговорив еще часа полтора, они благополучно допили и остатки хозяйкиного шерри-бренди, продрыхли до обеда. Разбудили их запахи с кухни: вернувшаяся хозяйка готовила борщ. Его аромат для русского, что крик муэдзина для мусульманина. Время — без пяти двенадцать. Оба тотчас припали к экрану «Самсунга». Ничего. Упросили хозяйку принести «чего-нибудь» из ближней винной лавки. Кое-как поели. Хозяйка обиделась: двое мужиков, о любви ни слова, еще и едят из рук вон плохо. Наскоро извинившись за отсутствие аппетита, удалились в большую комнату, томились неизвестностью, каждые полчаса слушая новости. И так почти весь день, который считается выходным.