Хлопнули по четвертой, и Бурмистров приступил к рассказу:
— Случай этот произошел году в восьмом или десятом прошлого столетия. Летом в Саратовской губернии умер скоропостижно еврей. Чем-то он торговал в Елани, а хоронить его нужно дома в Новохоперске. Везти поездом покойника дороговато и долговато, лошадьми вокруг — тем более. Дело в том, что при царе евреям запрещалось жить на казачьих землях и для проезда по Донской области чуть ли не разрешение наказного атамана требовалось.
— Ну да? — не поверил Лемтюгов. — В «Тихом Доне» Фридман, или, как там его, Штокман, с Гришкой чай пил задолго до революции.
— Наврал Шолохов. Или специально к казакам Штокмана подселил, чтоб видно было, откуда гниль пошла. Перед войной с Германией царь Николай всех местечковых евреев с Дона внутрь России переселил. Ближние тылы армии обезопасил, а пятую колонну в России создал своими руками. Она его и доконала. Понял?
— Давай дальше, — согласно кивнул Лемтюгов.
— Так вот, лето, жара, на железную дорогу денег жалко, до наказного далеко, а покойник — вот он, готовенький. Евреи — народ ушлый, лазейку завсегда найдут. Заприметили на базаре казака с парой лошадей и давай уговаривать, чтоб провез мертвяка короткой дорогой через казацкие земли как собственную поклажу. Уломали казака ценой. Дали на дорогу харчей, фураж лошадям, «Баклановской» бутыль — она была почище «Смирновки», — а в Новохоперске обещали пятьдесят рублей, которые тогда много стоили. Целая семья таких денег за год не зарабатывала. Согласился казачина… Уложил покойничка, тряпьем прикрыл и поехал.
А конем большое расстояние неспроста ехать, особый ритм нужен. Где шагом, где рысью, где остановка. По тракту засветло полагал казак выйти на Астраханский шлях под хутором Самоновским, а там до Новохоперска рукой подать. Но человек предполагает, а Бог располагает: кони чувствуют покойника, знай держи, не ровен час понесут. А казак, хоть и во хмелю, а тоже неуютно ему. Особенно когда свечерело и дорога обезлюдела.
Ночь зачалась при полной луне. Дорога пустынная, а кони рвут постромки, хоть и прочернели все потом. Казак от скуки все к бутылочке прикладывается, и чтоб страха не случилось.
И дернула его нелегкая оглянуться на свой груз. А покрывало с носатой физиономии съехало, и будто бы смотрит он лупатыми зенками на казака. Муторно тому стало. Давай молитву творить. Вдругорядь оглянулся, а мертвец не только подглядывает за ним, еще и подыматься стал. Молитвы не помогают, а в руке один кнут. Долго не раздумывая, вскочил казак и лавкой, на которой сидел, хвать покойника по башке. А тот не ложится. Нервишки у казака сдали, принялся он дубасить покойничка лавкой, кони почуяли вовсе неладное, понесли, едва успел казак в телегу прыгнуть. Скакали, пока не пали, а казак все это время покойника лавкой укладывал.
Утром на него наткнулись проезжие, и был он не в себе. Разобрались и в живучести покойника. Он в ящик был уложен, а одна доска снизу оказалась неприбитой. От тряски она сдвинулась и передним концом попала под обвязку ящика, а задний конец стал задираться, поднимая мертвеца. Вот и вышло, будто мертвяк собирается сидя оглядывать окрестности.
Вместо барышей получил казачина гору неприятностей. Лошадей загнал, денег не получил, а родственники покойного хай подняли из-за разбитой головы мойши. Дошло до окружного начальства, и пороли казака прилюдно на станичном плацу. А старики приговаривали: «Не связывайся с жидами даже с мертвыми!» Вот и весь сказ.
— А ко мне он какое отношение имеет? — отсмеявшись, испытывал Бурмистрова Лемтюгов.
— Прямое, Паша, ловчишь ты подобно этому казаку. Воливач ловчил и жизни лишился, а ты вот в президенты наладился, а с кем якшаешься, не разобрался.
— На что намекаешь, Ваня? — прищурился Лемтюгов.
— Скажу, — кивнул Иван. — Нельзя, Паша, одновременно педерастом быть и беременным.
— Не понял, — с угрозой промолвил Лемтюгов.
— Да ты на меня зверем не гляди, — усмехнулся Иван. — Я тебе и так все расскажу. Комиссия Момота раскопала твои банковские делишки. С бельгийскими жидами кто стакнулся? Кто половину Алмазного фонда в Антверпен вытаскал?
— Наговор! — вскочил побелевший Лемтюгов.
— Сядь, успокойся, Паша. Досье на тебя в полной форме, со всеми подписями, все твои выкрутасы как на ладони. Суд тебя ждет строгий. И если ты взялся с евреями воевать, не наделай опять глупостей. Погромов мы не допустим, не надейся чужой кровью свои грехи смывать. Ты бы, Паша, умных книжек почитал, чтобы не евреев за наши промахи винить, а учиться у них работать. Ты ж хохол, а глупый…