Судских поразился услышанному, но выяснить сомнения хотел обязательно.
— Виктор Вилорович, а отставной министр обороны чем прославился? Насколько знаю, ратных подвигов за ним не водилось.
— Дорогой мой Игорь Петрович, — терпеливо объяснял Воливач, — несимпатичный тебе отставник столько припрятал ядерных запасов, что мир содрогнется трижды, узнав это.
— Однако…
— Это метафора, Игорь Петрович. Мы едины в одном; наше признание поднять Россию с колен без насилия и угроз, но добро должно быть с кулаками. Кто еще тебя смущает? — быстро переключился он, опасаясь дискуссии.
— Но Христюк — записной уголовник, только по нашим сведениям, ему набегает срок до конца этого века, — пытал его Судских.
— А ты прости его, прости, — снисходительно сказал Воливач. — Тебе ведь не предъявляли обвинений за превышение власти? А кто возглавит милицию в нужный день, чтобы без переполоха обуздать эту орду? Потом замена будет, а пока — лучше с умным потерять, чем с глупым найти.
— А кто гарантирует, что он Мастачного не предупредит в этот день?
— А мы речей не ведем с трибун, попирать законы не призываем, Притирка, Игорь Петрович, — наставительно сказал Воливач. — Здесь собрались выпить и закусить. И покончим с этим. Подходи к любому, и каждый заговорит с тобой уважительно потому, что генерал Судских своего положения достиг упорством в служении стране и захочет он развеять свои сомнения, ему помогут.
— Тогда, если Гуртовой здесь, президент лишний в этой колоде? — не спешил ставить точку Судских.
— Ты правильно понял. Попы, студенты, президенты — не в счет. Достаточно? И еще раз повторю: здесь не будет пылких речей и плача по бедной матушке России. Здесь каждый знает, чем ему заниматься в судный день.
— Кроме меня, Виктор Вилорович, — нашел нужную форму вопроса Судских.
— Резонно. Послезавтра будешь знать лично от меня. А пока знакомься со всеми наново и отдыхай.
Воливач хлопнул его по плечу и отошел. Судских неторопливо двинулся к столу.
«Сто против одного, первым со мной заговорит Гуртовой», — загадал Судских.
Гречаный предложил тост за всех присутствующих. Раздались возгласы одобрения, хлопанье пробок и звон хрусталя. Судских выбрал стакан с тяжелым дном и налил себе джина. После всего услышанного хотелось надраться, но джин легко топить в тонике, а голову надо бы иметь ясную: нет повода расслабляться.
— Игорь Петрович, — услышал он за спиной, — хочу с вами чокнуться.
«Не угадал — проиграл», — мелькнула мысль, когда он повернулся к Христюку. С ним-то никак выпивать не хотелось.
— С удовольствием, Федор Семенович.
— Да шо вы эту водычку пьетэ, — по-хохлацки укорял Христюк. — Горилки! Та ще найкраще — самогону!
— Дак спытайтэ, — протянул ему свой, пока не разбавленный тоником, джин. — Мабудь цэ гарно?
— О, ридну мову разумитэ? — «подивывся» Христюк, взял протянутый стакан, а Судских под шумок налил себе чистого тоника.
— Пьемо?
— А хиба ж! — попался на удочку Христюк и махом выпил джин.
Видя его округляющиеся глаза, Судских понял, что больше его проверять не станут. Джин, он и в Африке джин.
Со стороны они выглядели, будто Христюк с Мастачным, други не разлей вода, и мало-помалу Судских взялся потрошить бывшего начальника «милиции нравов». Глядишь, с миру по нитке, и прояснится и час Икс, и его задачи.
— Не дружили мы с тобой, Игорь Петрович, из-за ведомственных свар, зато теперь на нас обоих лежит основная задача, — первым гладко заговорил Христюк, полагая, что Судских поболее осведомлен о задачах, и Судских понимающе кивал.
«Какие задачи вообще надлежит выполнить? — слушал он Христюка и обдумывал его слова. — Взятие власти, соответственно — почты, телеграфы, телефоны, так сказать. На кого может положиться президент? На армию: министр обороны верен ему. Блокировать воинские части и есть совместная с Христюком задача».
— Да, да, — кивал Судских, выказывая осведомленность. — Это согласовано заранее.
— Так я и думал, — с оттенком обиды сказал Христюк. — Всегда так, Игорь Петрович, нам черновая работа, а вам жнивье. А я бы этого фанфарона, который пороха не нюхал, загодя к стеночке прислонил. Только водку с президентом жрет, а армия бедствует, мальчишки голодают.