Накормив и уложив детей, я стала собираться. Затолкала тёплый вязаный платок в маленькую мягкую на кокетливой цепочке сумочку и вышла из дома.
До вокзала ходили все автобусы, поэтому я добралась очень скоро. Вот уже подхожу к новому, ярко освещённому зданию вокзала. Мой глаз ориентируется в левый угол здания, и за большим стеклом я вижу сидящего спиной к окну Вену! На мгновение я замираю от счастья! Хочется отдышаться и полюбоваться на моего красивого возлюбленного. Но он сразу поворачивает голову к окну и вот уже видит меня и поднимается навстречу! Он опять почувствовал мой взгляд, а ведь в этот момент был занят разговором с неизвестным пассажиром.
- Клянусь тебе, что я оглянулся только один раз: когда почувствовал, что ты пришла!
Мы выбрали центральный ряд сидений и уютно устроившись, начали говорить. Нам было хорошо вдвоём сидеть рядом и обмениваться новостями и всякими схожими ощущениями, радоваться друг другу. И этого было достаточно!
Вениамин приготовил мне сюрприз – набор открыток «Павловский Дворец-музей», и мы погрузились в атмосферу 18-го века. Попутно с «экскурсией» по залам Дворца, Вена рассказывал о впечатлениях детства, когда он здесь был и даже тайком садился вот на этот стул, а он оказался очень жёстким и т.д.
Я слушала его необыкновенно вкусную речь, ловила каждое слово. Закончив рассказ, он взял шариковую ручку и подписал свой подарок. Получилось целое письмецо:
«Галочка!
Открытки эти смотри редко, чтобы не примелькались. Хороши они будут и от плохого настроения. Посмотришь – полегчает. А когда увидишь всё это в натуре, вспомни экскурсовода, сделавшего свои первые шаги на этом поприще на Братском вокзале. Вена. Декабрь 1970 г.»
Часы показывали 12 ночи, и пришла пора мне бежать на последний автобус. Мы нехотя встали и направились вдоль перрона. Остановились перед путями. Вот сейчас перешагнём, а там уже будет некогда прощаться.
Неожиданно возникла дорожная рабочая. Заметив наши намерения идти в ночь, она всполошилась:
- Вы это куда собрались? Мороз и ночь! Куда ты повёл девчонку?
Но разглядев благопристойный вид Вениамина, осеклась и спокойно продолжила:
- Не надо рисковать, лучше сидите до утра.
И мы, как малые дети, обрадовались, получив разрешение не расставаться до отхода Иркутского поезда.
В два ночи прибыл поезд. Вениамин обнял меня и очень тихо шепнул на ухо:
- Я люблю тебя! – и вскочил на ступеньку вагона.
Глава 6. Письмо
Домой в такой час можно было добраться только пешком. Я шла и плакала. Плакала от счастья встречи и несчастья расставания, утешая себя, что встречи ещё будут: вот состоялась же эта и так неожиданно, когда не оставалось надежд. Но не ослышалась ли я его признания? Ведь он никогда прежде не говорил, что любит меня! Может, я не поняла, мне показалось, что он сказал эти заветные три слова?
Надев поверх вязаной шапки тёплый платок и обмотав его концами шею, бодрым шагом я устремилась вдоль объездного шоссе, по которому ходили автобусы только в аэропорт, да и то не в такое позднее время. Ничего, добегу, тут не так далеко, и никого в округе: только ночь и зима! Как подумала это, так подъезжает грузовик и начинает тормозить, но я не обращаю внимания и продолжаю свой путь. Тогда он останавливается, и тоном приказа водитель обращается ко мне:
- Сейчас же садись в кабину! Куда ты вздумала идти одна, да ещё ночью!?
Не сразу, но всё-таки соглашаюсь сесть в машину, и он привозит меня в Энергетик, а до дома совсем близко…
«Здравствуй, Галочка! Твоё письмо от 9 января получил. Рад, что всё у тебя в порядке. У меня же состояние неважное. Вновь болит нога, неудовлетворённость работой и жизнью – всё это отнюдь не повышает настроения.
Но самое плохое с нервами. Я всегда радовался своей устойчивой нервной системе. Да ты и сама помнишь, что даже в школе я всё-таки мог контролировать себя. Шум и другие раздражители переносились довольно спокойно, не оставляя последствий.
Теперь же я вдруг прихожу в бешенство от всякой ерунды. Дошёл уже до того, что не переношу незакрытого крана. Вероятно, все раздражения скопились, и нервная система с ними не справляется. Хуже всего, что от приливов белого бешенства, свидетелем которого оказалась и ты (летом 1969-го года), страдают и мои родные.
Галочка, я очень устал, и сознание того, что из-за меня осложняются отношения у тебя с матерью и Васей, ещё больше угнетает меня.
Нельзя жить иллюзиями. Как и ты, я больше всех других качеств уважаю честность. А честность приказывает мне не поддерживать в тебе иллюзий, для осуществления которых у нас нет возможностей, сил и средств.