Наши дети, временами остававшиеся дома без присмотра, стали вытворять невообразимые «чудеса». Инициатором была Юлька. Она придумывала сверлить входную дверь, чтобы продеть верёвку с дверным колокольчиком. Мыла посуду в раковине, заставленной чугунной сковородкой, и таким образом затопила соседей горячей водой. Делала каток, заливая полы силикатным клеем. Потом всё это Юля опишет в своих милых рассказах, а тогда я была в отчаянье и орала на неё. Танюшке тоже перепадало. Провоцируемая Юлькиными проделками, она ежеминутно пищала, как резиновая кукла, отчего и я начинала кричать. Кричать заставлял страх за жизнь детей. Иногда они просто требовали внимания, которого я не имела возможности им дать, и от бессилия снова кричала. Словом, я становилась истеричкой.
Сессия начиналась 2-го января. Помню, как в самый Новый год я сидела за столом не с шампанским, а с книжками и тетрадками: делала контрольную работу. За окном была настоящая капель, что в нашем краю большая редкость и просто аномалия. Капли с крыши стучали в жестяной подоконник, с большим грохотом им вторили разноцветные ракеты. В полдень следующего дня несколько второкурсниц в аэропорту сочувствовали друг другу: у всех праздник, по телевизору «Песня-73», а мы улетаем в холод и неизвестность…
Или всё это будет через год? Так или иначе, эта зимняя сессия 2-го курса была в январе, и он в Улан-Удэ оказался аномально холодным. А тогда я приехала в своём красном пальтишке из смесовой рогожки. Сильный ветер продувал его насквозь. Каждое утро минут 20 я ждала трамвая на остановке, окруженной красивыми голыми деревьями. Кругом, в отсутствие снега, темнел голый асфальт, весь засморканный простуженными гражданами. Это было так отвратительно, что подкатывала тошнота.
Красный пуховый капор оказался жалкой насмешкой, к тому же сапоги на «рыбьем меху» усиливали мои страдания. Когда я в надежде укрыться от ветра, чтобы немного согреться, садилась в подошедший трамвай, то ощущала себя Каем из «Снежной королевы»: становилась безразличной ко всему. Ветер гулял и в трамвае. Деревянные полы изношенного вагона были так дырявы, что о согреве уже нельзя было мечтать.
Из дома мне прислали валенки, но я всё равно замерзала: нужны были хотя бы вторые рейтузы, а лишних у сестры не было, и в продаже тоже не было. Снова прислали из дома.
В институте я отогревалась, но утром всё повторялось вновь…
Начались зачёты и экзамены, но силы мои кончились, и я стала плакать. Слёзы отчаянья душили меня, и как я сдала сессию – не помню. Кажется, что именно тогда у меня образовался хвост по политэкономии капитализма. Признаюсь, что я ничего в ней не поняла и не запомнила. С социализмом было полегче: сплошная история КПСС, которую мы изучали в школе на уроках истории.
От таких, непосильных для меня нагрузок, я начала спасаться таблетками. Врачи прописали Васе элениум, чтобы поменьше на всё реагировал и не травмировал сердце. Вася мне и подсказал хорошее средство от волнений и от депрессий, и я буду пользоваться им несколько лет, входя в состояние полного отупения, а не только безразличия.
Эти свойства жёлтеньких таблеток во время сессии меня подвели. Перед защитой курсовой по «Работе с читателями», я волновалась, хотя готовилась неплохо. Но недостаток опыта помешал хорошо оформить работу на чистовик. Я хотела отложить защиту, но деканат решил использовать меня против моего же руководителя Галины Наумовны Тубельской, истолковав мой отказ по-своему: «как недопуск руководителем, а ведь вы готовились». Я защитилась на четвёрку, и решила, что и дальше продолжу научно-практическую работу именно у такой умной Тубельской, и тем разрушу коварные планы деканата. Мои последующие курсовые были выполнены в срок и защищены на «отлично».
После защиты я была очень взволнована, и, чтобы успокоиться, приняла элениум. Но в этот момент меня призвали сдавать экзамен у другого преподавателя. Элениум начал действовать, и я, лишённая способности возражать, пошла на экзамен. И это надо же: мне попалась тема «Громкие чтения», по которой я только что хорошо защитилась! Я разволновалась в очередной раз, но уже от радостных совпадений.
Молодая преподавательница заметила мою повышенную эмоциональность и затаила против меня что-то недоброе. Вторым вопросом была сплошная чушь: читательский формуляр, то есть его графы. Тогда, кроме обычных граф, следовало помечать «спрос читателя», что я и назвала, но, оказывается, была ещё одна графа, которой у нас не было: «причина спроса». Учёная блондинка взяла мою зачётку, и, ничего не говоря, что-то в ней написала. Я поблагодарила, она ответила: «Не за что».