- Молодая, - как трава!!! Сколько же тебе лет?
- Двадцать!
- Двадцать? - не поверила она, и добавила разочарованно:
- А я подумала шестнадцать… Двадцать – это хорошо! – подвела она итог и принялась мыть палату.
После завтрака принесли малютку, а мне она показалась уже большой: подросла! Розовая кожа стала белой, но глазки оставались припухшими. Лёжа на боку, как мне было велено (ведь я называюсь «лежачей»), пытаюсь лечь поудобнее, чтобы дать ребёнку свою нежную грудь. Но моя маленькая новорождённая хищно хватает сосок, не думая, что мне это очень больно. Я пытаюсь на мгновение забрать сосок и вложить его поровнее, но крошка крепко (намертво!) держит его, зажимая дёснами, словно зубами. Это просто удивительно и почти возмутительно! Только родилась… Ну, откуда у неё такая сила? А говорят, что новорождённые беспомощны! Но как вытерпеть такую боль?
- Надо было грудь готовить к кормлению: растирать её махровым полотенцем. Ты готовила? – спрашивают меня опытные роженицы.
- Готовила… – привираю я. Раз попробовала, так такой дискомфорт ощутила! Ладно, как-нибудь справлюсь…
- Кормить ребёнка следует через три часа и не чаще! Ребёнка у груди долго не держите! Хватит и пяти минут. Не приучайте спать у груди. За пять минут ребёнок успевает насытиться - так учил нас медицинский персонал роддома.
Второе кормление прибавило мне опыта, но с каждым разом было больнее и больнее, хотя я всё делала по правилам, но лёжа. Неправильное положение груди в лежачей позе способствовало появлению трещин и настоящих корост, и ко времени выписки из роддома я уже чем-то лечила соски. Но до выписки было ещё далеко, и пока что я беседовала с родственниками через стёкла окон одноэтажного здания, а потом шла подкрепляться вкусными передачами. Детский врач велела хорошо кушать.
Однажды было шумно в палате и поэтому затруднительно говорить с Васей через окно. Я сообразила зайти в пустую соседнюю палату, где насладилась общением с мужем. Видимо, я так увлеклась, что меня услышала медсестра. Говорила ли она мне, что здесь, в пустой палате нельзя вести беседы, я не помню, но когда следом за сестрой, в палату ворвалась разъярённая главврач, по фамилии Гавка, я была отброшена от окна одним её криком и запомнила это на всю жизнь!
- Немедленно покиньте палату!
- Но здесь же никого нет!
-Эта палата отдыхает! Вы нарушили распорядок роддома!!! – с радостью, что меня застукала, гавкала она.
Думаю, что ей, Гавке, так хотелось схватить меня за шкирку и выкинуть на улицу. Я долго не могла понять, что это значит: «палата отдыхает». Уж могли бы закрыть на замок… Во время обходов опять были нарекания в мой адрес и постоянные поучения:
- Вы молодая, и должны всё впитывать, как губка!
Мало того, что мне удалили стыд, так ещё и запугали так, что этот роддом снился мне в страшных снах несколько лет, а день выписки показался счастливым днём освобождения из тюрьмы.
Глава 20. Совсем новая жизнь
И за что меня так жучили в роддоме? За то, что я родила легко и быстро? Никто не подсказал мне, что пора бы кормить ребёнка в сидячей позе, а я была так мнительна, что продолжала бояться расхождения швов.
Ещё в роддоме мы с Васей обсудили, как назовём дочку. У меня были два желанных имени: Мария и Юлия. Но первое имя переводится в словаре как горькая. Так зовут мою маму, и первая половина её жизни была очень горькой. Конечно, я не хотела горькой судьбы своей девочке! Но решить окончательно, как назвать дочь, не могла. Всё решила моя подруга Людмила. Когда Вася пришёл к окну роддома в первый раз, он сообщил, что они с Людмилой выбрали второе имя, и уже называют маленькую Юлькой.
К выписке из роддома Вася принёс мне и ребёнку одежду. Юленьку одевала медсестра, а я одевалась с удовольствием в ту самую, шитую мной синюю юбочку на бретельках и синюю шерстяную кофточку. Юле надели распашонки, подгузник, две пелёнки и две шапочки и завернули в ватное одеяло с кружевным уголком.
На улице меня пробрал жуткий холод. Был первый день календарной зимы, и она вступила в свои права, не мешкая. Вася нёс ребёнка, но его окликнули два раза, назвав Гнечутским. Мы посмеялись, взяли документы, забытые в роддоме, и с мыслью никогда сюда больше не возвращаться, двинули пешком в сторону дома.