Глава 18. Весна
В нашей единственной комнате теперь стояли три кровати, и две из них – детские. Мы купили ещё один шкаф для одежды. Шкафы были одинаковые, Их поставили поперёк комнаты, а за ними встали кроватки. Так мы отгородили детскую комнату, но оказалось теперь очень тесно и даже темновато, хотя окна выходили на разные стороны квартиры. Было ясно, что долго жить таким образом невозможно. Танюшка уже не хотела лежать с книжками, и мне приходилось вращаться вокруг детей в прямом смысле. Таня сначала поползла, потом делала первые шаги, а Юля читала стихи наизусть, пока затрудняясь в звуках «р» и «щ»:
Паасёнок, катёнок, сенок
Сели учить уок.
Вот катёнок книжку взял:
- Мяу-мяу! - он сказал, -
Это значит мама.
- Нет, пиятель, ты не пав!
Здесь написано «гав-гав»,
А это значит мама.
- Если веить букваю,
Здесь написано «хью-хью»!
Это значит мама!
Миюкинье, хюкинье, ай!
А ну-ка, сам почитай.
Что здесь написано?
- Мама!
В марте у Васиного брата Саши случился «юбилей» - 30 лет, и нас пригласили в ресторан «Падун». Признаюсь, я никогда не бывала в ресторанах, но с детства о них много слышала и даже затевала игру «в ресторан», но у меня получалась обыкновенная столовая с окном раздачи.
Мы оставили детей с бабушкой – моей свекровью, нарядились, как могли, купили небольшой подарок и пошли в ресторан «Падун».
Вася инструктировал меня, что и как полагается делать в ресторане. Все были нарядные и весёлые, играла музыка, говорили тосты, танцевали, и даже курили за столом. Конечно же, ели, но для меня в ту пору, еда не имела большого значения, и порою я пила, не закусывая. Общий стол накрыт на всю компанию. За этим ли столом, за соседним ли, я увидела знакомого молодого человека. Толик Остапенко невысок, русоволос, держится скромно, но с достоинством, с приятной улыбкой. Он тоже учился в двадцатой школе, и нам было о чём поговорить. Я так увлеклась разговором, будто сто лет не говорила! Даже не помню, танцевала ли я… Так мы проговорили весь вечер, и я почувствовала, что и Толику интересно общаться со мною. Его улыбка так перекликалась с первыми ясными весенними днями, с первыми проталинами. Глядя на Толика, я видела, как за окнами тает снег… Эта встреча ознаменовала моё возрождение. Мы больше не встречались, кивали друг другу издалека. Его жизнь оборвётся рано. Раньше сорока лет…
Я ощущала потребность в духовной среде. Моя душа стремилась к исповеди и жаждала поддержки в выборе дальнейшего пути, что говорит о моей неуверенности в преодолении закоренелых общественных убеждений, от которых я всё-таки ощущала сильную зависимость.
Иногда к нам в гости приходил Владимир Курков. Он работал электриком в Васиной бригаде и учился в техникуме на вечернем отделении. Как тогда было принято говорить, он был верующий. Я показала ему молитвенник, подаренный Васей. Володя был христианин, но необычный. Он был сектант, и долго мне объяснял разницу между разными христианскими течениями, а я потом сверяла его объяснения по «Словарю атеиста». В общем, Владимир был баптист-евангелист. Он нередко связывал свою веру с верой Льва Толстого. И я пыталась читать и «Отца Сергия» и «Исповедь», но мало что понимала. Мне только ясно стало, что герои, описанные Львом Николаевичем, были подвержены сильным страстям, не поддающимся никаким противоядиям, даже членовредительству. Могла ли я представить тогда, что и сама я подвергнусь таким испытаниям? (Нет, не членовредительству, слава Богу!) Могла, и даже хотела, но никак не представляла, что это так страшно…
Мне стало любопытно, как проходит служба у евангельских христиан. Курков рассказывал и об этом. В конце концов ему надоело объяснять, и он пригласил меня прийти и посмотреть. Тогда же он подарил мне Евангелие, из которого я впервые узнаю, что Иисус Христос был евреем.
В воскресный день я пришла на службу, она проходила в их частном доме. На меня смотрели с интересом, но без любопытства. Пресвитер (так называется их духовный руководитель) прочёл небольшую проповедь, а потом начался «концерт». Все стали петь с припевами. Те песни-гимны (или молитвы?) мне показались какими-то ненастоящими – примитивными. Одна напомнила детскую песню «Край родной», или «То берёзка, то рябина»: