Затем мама заработала деньги, купила ткани трёх цветов и сама себе сшила белую блузу, синие пышные на резинках шорты и выкроила красный галстук. Наверняка выучила пионерскую клятву, то есть торжественное обещание юного пионера беречь это звание, любить советскую Родину и быть верной делу Коммунистической партии. Такое обещание давали в мои годы, в мамины годы даже компартия называлась по-другому.
Семь классов мама окончила там же, в старом Братске, и поехала учиться в Иркутск. Мне неизвестно, какие там были учебные заведения, но и тогда, чтобы жить и учиться, нужны были деньги. Мария Суркова, как звали мою маму, поступила в ФЗО, (фабрично-заводское училище) где слегка подкармливали, но обстановка в коллективе, как и в городе вообще, была, мягко говоря, некомфортная и даже опасная. Всю жизнь мама с ужасом и возмущением вспоминала «рабочедомских» девчонок (то есть из рабочего района), носивших ножи за голенищами сапог.
Где же она, провинциальная девочка, могла познакомиться с весёлым красавчиком из еврейской семьи? Может, на общем комсомольском собрании? Или в столовой после конференции, или на комсомольском диспуте, или просто на Большой улице Иркутска, или на улице Урицкого? Этого она не рассказывала. Жить в большом городе было тяжко и голодно, вернулась домой, привезла фотографию с надписью «Физ. кружок Гражданского Воздушного Флота. 1931г.» Два ряда молодых людей: первый ряд – девушки. Слева в первом ряду моя мамочка Маруся Суркова. На ней юбка в заглаженную складку и свитер - точно так и я одевалась в 1961 году. Говорят, что мода возвращается через 30 лет… Маму я узнала ещё и по лицу: оказалось, мы похожи!
Вернувшись в Братск, Мария Суркова поступила работать в школу учителем химии, а в конце августа, на традиционной учительской конференции Братского района, неожиданно встретила своего знакомого из Иркутска! Это был тот самый красавчик Лазарь Гнечутский! Он станет отцом трёх моих старших сестёр, прославится на всё село музыкальными и артистическими талантами. Всё брацкое население зимою высыпало на берег смотреть на фигурное катание Лазаря Ефремовича по гладкому льду реки Оки, впадавшей в Ангару. В клубе слушали его игру на струнных инструментах. Он мог бы стать и директором школы, да и назначался на небольшой срок, но вот тесно было с его талантами в Брацком селе, и тёща не признавала его желание помогать жене полоскать бельё в проруби… И он уехал в Иркутск в 1938 году с другой женщиной, студенткой юридической школы. Старшая дочка, пятилетняя Клара, станет так страдать по отцу, что у неё отнимутся ножки, и на фото в детском саду, она сидит в ботах посреди лета. Слава Богу, ножки вылечили, но как вылечить душу, раненную в детстве?
Но вернёмся в 1933-ий. Мамочка нянчит новорождённую Клару, а в её школе в деревне Громы восстание врагов советской власти, и восставшие убивают учительницу-комсомолку Аню. «Она была неплохая», - скажет про неё мама, а она редко кого хвалила. На месте Ани могла быть и наша мамочка…
Глава 8. 50 лет комсомолу
Было холодно, я нарядилась в новую зимнюю одежду, и прогулка стала по-настоящему праздничной. Теперь я доверяла учителю и, когда вышли на Набережную, взяла его под руку и не переставала говорить. Фонари неярко освещали тёмную улицу и располагали к интимной беседе. О чём я могла говорить? Я не была студенткой, не имела высшего образования и вообще никаких достижений и заслуг. Но я имела двоих детей! Я выносила их, родила, а теперь воспитывала. Вот об этом и вела свой рассказ, не смущаясь, что рядом со мной идёт мужчина, не искушённый в таких вопросах. Но он держался так уверенно, так внимательно слушал и не перебивал! Быстрым широким шагом мы прошли всю Набережную улицу и подошли к возвышающемуся бетонному обелиску.
Вокруг собралось много народу, хотя всё происходило почти в полной темноте, и когда зажгли костёр, его свет не залил округу, потому что людская толпа в тёмных пальто обступила пламя.
Меня не очень воодушевило мероприятие с громкими речами. Присутствующих энтузиастов воспринимала как стариков: почти все они уже вышли из комсомольского возраста. Наверное, были и школьники, и студенты, но я заметила у костра только комсомольских начальников да бывалых туристов, горланивших песни.
И всё же ощущался и душевный подъём, и лирическое настроение, хотя событие не имело ко мне прямого отношения и казалось не очень удавшимся театральным представлением. Я ведь не строила Братскую ГЭС, посёлок Падун и Новый город, не жила в палатках и так бездарно выбыла из комсомольских рядов! Поэтому послание будущим потомкам, замурованное в обелиск, меня уже не волновало.