В нашем городе не было ни одной церкви. И каково же было наше удивление, когда жена Васиного дяди Миши - тётя Оля - вдруг открыла церковь в Падуне! Но прежде этого мы были потрясены трагедией в их семье: враз погибли две их юные дочери! Их, идущих по обочине дороги, сбил пьяный водитель. Девушек похоронили в белых подвенечных платьях. Дядя Миша ненадолго пережил дочерей, а Ольга купила в посёлке Индивидуальном дом и подарила его Русской Православной Церкви. Мой Вася почему-то сказал: «Как же она нагрешила!» Таково было мнение в их семье… Как всё было на самом деле, я не знаю, но, догадываюсь, что всё было не так просто.
Церковь стоит до сих пор, она была первою в Братске. Тогда, (признаюсь, что и теперь), жизнь уносила меня всё дальше и дальше от религии, а когда я была готова окунуться в неё сердцем и головой, не было никаких условий. И самое главное, не было наставника-духовника. Если бы я осталась в Риге, то с помощью подруги пришла бы в лоно Православия. В условиях Братска мне оставалось читать справочник атеиста, где речь шла о разных религиях, и я стала интересоваться разными верованиями. Тогда о религии было что сказать отрицательного и советским историкам, и журналистам, и писателям. Меня же с религией примиряло не только пронзительное и звучавшее как молитва «Арабское танго», но и реалистическая проза Льва Толстого, а потом и Достоевского.
Моей религией, как у многих советских людей, стала поэзия.
Глава 13. Поэт эпохи
Лора Петрова рассказывала, как на встрече с поэтом Евгением Евтушенко, приезжавшим в Братск год назад (я тогда жила в Риге), кто-то из зала его спросил:
- Какой поэт, по вашему мнению, станет символом нашей эпохи?
- Понятно, что Евтушенко трудно было ответить на этот вопрос. – продолжала Лора. - Он мог бы ответить «я» и не ошибся бы, так как большой зрительный зал в тот момент был такого же мнения. Но ведь он не мог о себе самом так сказать! Возникла пауза, а потом Евтушенко ответил:
- Думаю, что Роберт Рождественский.
А спрашивающий ответил иначе:
- А я думаю, что это будет Андрей Вознесенский.
Меня эта история очень озадачила. Люди всерьёз говорят о Вознесенском, а я совсем не знаю его, и только отмахиваюсь его «треугольными грушами». Надо изучить его творчество. Но сколько я ни читала в журнале «Юность», никак не могла попасть на его волну – мне всё казалось каким-то вычурно-вывернутым, искусственным. Я принялась за Роберта Рождественского: читала и учила наизусть «Реквием», «Если вы есть, будьте первыми», «Письмо в тридцатый век». Из того «письма» только помню: «Вам, родившимся в трёхтысячном, девяносто каком-то году…»
Однажды была дома одна, и по радио объявили о выступлении Андрея Вознесенского. Я впервые слушала его. Прибавила звук. Из репродуктора лился прекрасный голос. Поэт не читал, он пел!
Свисаю с вагонной площадки… Прощайте!
Прощай, моё лето! Пора мне…
На даче стучат топорами,
Мой дом забивают дощатый. Прощайте!
Господи! – подумала я. Это же про меня: про нашу дачу в Юрмале…
И далее:
Леса мои сбросили кроны –
Пусты они и грустны,
Как ящик от аккордеона,
А музыку унесли…
Прощай, моя мама! У окон
Ты станешь прозрачной, как кокон.
Наверно, умаялась за день?
Присядем.
О, Родина, попрощаемся!
Буду звезда, ветла….
Не плачу, не попрошайка!
Спасибо, жизнь, что была!
На стрельбищах в десять баллов
Я пробовал выбить сто…
Я услышала этот выстрел в сто баллов! И уже никаких сомнений не было, что Андрей Вознесенский и мой поэт!
Но теперь думаю, что ту эпоху точно выразили три поэта: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и Владимир Высоцкий
Из Прибалтики в Сибирь
Глава 14. Переписка с Юлей
Дни за днями летели, а я сидела дома, не работала. Читала всякую всячину. Учила Вознесенского и уже выучила его книгу «Антимиры». И вдруг подруга Юля из Риги прислала его же «Параболу»!