Попроси Васю выполнить мою просьбу забрать подушку из общежития, а сама, пожалуйста, обшей подушку, чтобы её можно было отправить по почте.
Всегда помню о тебе».
Письмо Вениамина и порадовало меня и разочаровало. Я ощутила, как он облегчённо вздохнул, скинув тяжёлый груз наших отношений. Но почувствовала и другое: нет, он не может скинуть этот груз окончательно и навсегда. Вот что стало зацепкой для меня. И в дальнейшем так случалось: он хочет порвать, да не может, а я и мучаюсь и радуюсь, и отношения продолжаются. А потом и я предпринимала попытки к прекращению отношений, и мои усилия тоже были напрасны…
Между тем Вася устраивался на новую работу в должности мастера производственного обучения в ПТУ-27. Его оформили переводом с сохранением северной надбавки, но тогда так оформляли всех. Он был электромонтажником 4-го разряда, и уже с 10-летним стажем, но внешне был молод, и даже юн. Мы тогда оба выглядели моложе своих лет. Васе уже исполнилось 29, а мне пока ещё было 23.
Хотелось повысить его статус, приодеть как-нибудь поярче. Он любил свитеры, но просто так купить красивую вещь было невозможно. Опять выручили Артемьевы. В их семье почти всеми носился интересный зелёный джемпер, но время шло, и джемпер уже чуть ли ни завалялся. Я вспомнила про него, и Людмила опять уговорила мать продать Васе красивую вещь по сходной цене. Это был добротный шерстяной джемпер! В два зелёных тона, с отложным воротником, с узорной полосой по груди. Вася сфотографировался в нём для «личного дела», и фото сохранилось.
Некоторый навык работы с подростками у Васи уже был: он тренировал юношескую баскетбольную команду. Но с трудными подростками опыта не хватало, и вскоре это станет одной из причин Васиной трагедии. А сейчас он перенимал опыт своих новых коллег.
Наши дети оставались неустроенными, и я продолжала с ними заниматься. У них появился хорошенький столик с двумя стульчиками, и дочери часами занимались рисованием, но сначала я читала им что-нибудь интересное. Я стала покупать пластинки для детей со стихами, сказками и рассказами. Вася установил в проёме двери качели, и наши девочки по очереди качались, распевая песни с пластинок, или сочиняли на ходу. Теперь я знаю, что качаться очень полезно для развития мозга.
В сентябре ещё продолжалась грибная пора, и мы с детьми стали осваивать ближние леса. Не столько грибы, как ароматный воздух и свет, пронизывающий листву, причудливо освещающий деревья, поляны, детей, обходящих кусты в поисках грибов, а то бегущих и скачущих друг за дружкой, лечили мою душу, но не могли вытеснить ту программу жизни, которая так навязчиво застряла во мне. Природа позволяла сделать передышку. Дети же, казалось, отметали от меня всё постороннее, но утомляли мою неустойчивую психику, и я погружалась в мечты…
Понемногу я стала учить дочек английскому языку. Танюшка была ещё мала, но Юля уже делала успехи.
Как-то я прочла и даже пропела из английского фольклора в переводе Ирины Токмаковой:
Мою лошадку пони
Зовут малютка Грэй.
Соседка наша в город
Поехала на ней.
Она её хлестала
И палкой, и кнутом,
И под гору и в гору,
Гнала её бегом.
Не дам ей больше пони
Ни нынче, ни потом.
Пускай хоть все соседи
Придут просить о том.
Через какое-то время Юля спрашивает:
- А пони была серая?
- А с чего ты взяла? Может, коричневая.
- Но ведь она «грэй»!
Я была поражена: как сама не заметила такой детали!? Вот так мой трёхлетний ребёнок начал учить меня.
Глава 18. Мои занятия. Переписка
Серые провинциальные будни. А я читаю «Трёх сестёр» Чехова, «Село Степанчиково» Достоевского, а потом и «Анну Каренину» Толстого. Нет, уже не «в Москву! в Москву!», а «в Иркутск! в Иркутск!» стану думать и временами отчаянно восклицать.
Начала читать книги по программе абитуриентов, поступающих в гуманитарные вузы. Кроме чтения, стала заниматься русским языком. Но куда пойти учиться? На филфак, конечно! Таким, как я, там дают самое лучшее образование! Но вот Нелечка опять туда не поступила. А куда ещё, в библиотечный?
В радостные или грустные мгновения я садилась за письма. Писала в основном Вениамину в Иркутск, и получала ответные конверты с отписками. На три-четыре моих сумбурных «импрессионистских» посланий приходило одно очень выдержанное и отрезвляющее. Когда-то от Ивана Греховодова я получала эмоциональные, порой озадачивающие письма-восклицания, а от Васи – окрыляющие нежные письма любви. В письмах Вениамина не было ни того, ни другого, но забота в них присутствовала, и не только обо мне, но и о моих детях. Вот что давало мне силы жить, мечтать и действовать.