Многие осуждают меня: «Ах, она оставляет спящих детей!». Но почти все эти матери отдают детей нянькам, своим родителям, или в детсады, имея возможность не только отвлечься, но и развлечься. А я пятый год без помощников и без отдыха (не считая двух недель в Иркутске в прошлое лето). Муж мне помогал, но это было давно и недолго.
Не всем приятно слушать бесконечные рассказы о детях. Я давно это поняла и научилась молчать, пока не спросят. Кому интересны мои дети, кроме меня самой?
А дети у меня самые красивые (особенно Юля) и самые милые (особенно Таня)! Капризны? В меру.
Много им читаю, но у самой столько планов, столько неоткрытого и неизученного, что не знаю, как их не обидеть и самой быть довольной. Но читать им люблю. Знаю много детских стихов наизусть, причём настоящих, наилучших. «Тебя не тошнит ещё от детских стихов?» - спрашивает Вена. Перед ним я угомонилась, но помню, «что детским поэтом нельзя стать: им надо родиться». (Кажется, Белинский).
Мои самые любимые поэты: Маршак и Квитко, Новелла Матвеева и Овсей Дриз, Даниил Хармс и Петер Хакс, а ещё Джеймс Крюс. А так же английская народная поэзия, японская и русская, и я не только читаю их детям, но даже пою, распеваю многие стихи.
Потом мы берёмся за английский. Учила Юлю, а Таня вдруг сама стала называть слова. Умница Юля поняла артикль, и теперь ко всем, ранее выученным словам, прибавляет его самостоятельно. Стихи она читает прекрасно! Столько интонаций и музыки в её чтении! Я могу читать ей и Пушкина, и Полонского – внимание постоянно!
Я вовсе не считаю, что идеально справляюсь со всем, что необходимо дать детям. Очень трудно! И нервы слабые, и сама порой как ребёнок, да и жизнь не устроена… Но, ох, как не хочется отдавать детей в ясли-сады, хотя я сама выросла в детсаду. Я боюсь инфекций, дурного влияния на них. Вдруг они научатся кривляться, хитрить, лгать. Пока ещё посижу с ними. Может быть, поступлю в училище культуры, пойду работать в библиотеку, если устроим их в детские сады. В Братске это непросто.
Мои девочки ласковые, внимательные друг к другу и ко мне.
Я многое пережила с Веной, и всегда знала, что наши отношения ни к чему не приведут, и не стремилась к определённости, но хотела бы знать её от него. Встреча с ним оказалась моим первым экзаменом на чувства. Страшно было лгать себе, ему и другим. Но я успокоилась сразу, как чувство пришло. Плакала, идя по улице, но счастливая, что живу и люблю! И теперь силы мои не растрачены, в счастье всё так же верю. Обманулась? Это заживёт. Но всё же моя жизнь расстроена.
Всё прошло, и вспоминать не стоит. Надо отдыхать и учиться. Надо шить и стирать, готовить еду и покупать книги. И дети во всём: и в отдыхе, и в учении, и в шитье, и в стирке, и в обедах, и в покупках. Себе – значит, им!
Мне уже кажется, что Новый год – это сон. Мне Вена раньше говорил: «У меня умные родители». Но люди разные бывают, даже и очень умные.
Поговорили с ним откровенно много и хорошо. Спасибо ему. Спросила его: «А как мне теперь жить?» Ответил: «Ни на кого не смотреть». На поиски я не собираюсь: это не по мне. А как жить, я уже сказала.
Есть у меня дети светловолосые и синеглазые, с ясной улыбкой старшая и смешная Туська младшая. Есть Шолом-Алейхем и Достоевский, Вознесенский и Эдгар По. Музыка, которую очень люблю. Спасибо, спасибо за Вашу искренность, тепло, ум, внимание и очарование! Удивлена Вашей с Иосифом Соломоновичем бесконечной молодостью, вы явились наградой за некоторые разочарования. И есть у меня надежда, что в чём-то я буду похожа на вас.
Обнимаю Вас, до свидания. Привет Веночке, его папе и бабушке. Галя».
Глава 6. Творчество
Ответа на своё письмо я не получила, да и не очень-то ждала. Всё теперь было ясно: Вениамин – единственный сын, он любит и слушается маму, он похож на неё, она держит его железной хваткой, а у него нет сил её преодолеть… Но хотел ли он преодолеть силу материнского притяжения? Я так чувствовала, что да, хотел, но недолго…
Я пыталась справиться с изматывающими чувствами не только любви, но и накопившихся унижений. Я меняла тактику. Совершая над собою необходимое усилие, отстранялась... В письмах к Вениамину излагала разочарование и новую жизненную позицию, будто способную меня охладить. Но воспоминания опять волновали и возвращали все мысли к любимому. Я маскировалась, прикидываясь равнодушной, писала вздорные письма, плакала, брала себя в руки…
Я ощущала тягу к творчеству, но боялась насмешить народ, так как вокруг меня никто, кроме профессионала Сафроновича, ничего не творил… Возможно, Нелечка что-то сочиняла, но не показывала. Она любила и умела рисовать, но это было как-то не всерьёз.