Кстати, начать можно уже сейчас – «Доктрину»-то мне Брюсов вернул, извинившись и сообщив, что ничего предосудительного в ней не находит, обычная инструкция для внутреннего пользования. Предназначалась она для высшего командного состава НКВД, но раз я сейчас в его ведомстве, то могу ознакомиться тоже. Я достал книжку из кармана и уже собрался углубиться в чтение, как вдруг за стеклом раздался громкий хлопок. Одновременно протяжно взвыла сирена и включилось аварийное, мигающее освещение. Тонкий холодок ужаса проскользнул по спине, я выглянул в иллюминатор и понял, что дела плохи. Правый двигатель горел, за крылом тянулась длинная лента черного дыма.
9
– Что делать? – я вскочил с кресла.
– Командир опытный, сидите, не паникуйте, – Вероника даже не пошевелилась. Брюсов тоже сидел как каменный.
Я где-то слышал, что пассажиры в хвосте самолета имеют большие шансы на выживание, а мы расположились как раз в самом конце фюзеляжа. Места спереди были отданы под мини-конференц-зал, которым никто не воспользовался. Немного подумав, я сложил два стоящих рядом кресла спинками вперед, а сам потуже затянул ремни безопасности. Тут на весь салон по громкой связи объявили:
– Коллеги, я вынужден попытаться посадить самолет немедленно. К счастью, под нами лежат обширные колхозные поля, поэтому приземление обещает быть безопасным. Но не мягким, так что приготовьтесь. Ваш капитан.
Самолет немедленно вошел в резкое пике, и в глазах у меня потемнело. Тяжесть все нарастала, а я мог лишь, как идиот, повторять про себя газетные сводки о крушениях – «все пассажиры погибли еще до столкновения с землей от перегрузки». Спустя минуту судно немного выровнялось, под нами замелькали расчерченные квадраты сельхозугодий, но тут началась такая адская тряска, что у меня чуть зубы не вылетели. Как язык себе не откусил, ума не приложу – наверное, точку поставило первое касание самолетом земли. Оно оказалось на удивление мягким, я уже представил, как мы поаплодируем пилоту. Однако тут же машина снова коснулась поверхности, с оглушительным треском сломались обе задние стойки шасси, и мы провалились в черную бездну.
Я пришел в себя от пары звонких оплеух, которыми меня наградила Вероника. Глаза девушки сделались колкими, как железные гвозди. Брюсов стоял чуть поодаль, рядом с ним невероятно сильно светилось отверстие открытого аварийного выхода. Весь салон затянуло едким желтоватым дымом.
– Быстро! Встал и спрыгнул! – Вероника рывком подняла меня и толкнула в проем.
Я кубарем слетел по раскатанному тенту на еще мокрую утреннюю траву. И только тогда смог окинуть взглядом картину произошедшего. Мы оказались на каком-то подобии проселочной дороги – теперь перепаханном и усыпанном обломками. На всем видимом пространстве сзади были разбросаны куски самолета, прежде всего его крыльев. Многие из них горели. Вся передняя часть фюзеляжа смялась гармошкой и частично ушла в землю, хвост сохранился лучше всего, но был покрыт трещинами. Пожар в не разрушенной части машины начался снизу: острые языки пламени лизали некогда монументальное судно, не оставляя ему никаких шансов на выживание.
Брюсов скатился каким-то мешком, а Вероника спрыгнула с грацией кошки – я еще раз обратил внимание на ее превосходную форму и удивительное умение управлять своим телом. Не сговариваясь, мы опрометью кинулись прочь от фюзеляжа, начав по диагонали пересекать лежащее перед нами большое пшеничное поле. Минуты через четыре бега сзади раздалось какое-то бурчание, потом поверхность задрожала, от порыва ветра колосья пшеницы легли почти параллельно ее поверхности. И тут шарахнуло так, что уши болели потом еще часа два. Одновременно с этим почувствовался мощный толчок в спину, и вся наша небольшая команда распласталась на земле. Повертевшись по сторонам и поняв, что угрозы вроде нет, я посмотрел назад. На месте падения машины в небо поднимался огромный иссиня-черный столб дыма.